— Что, маленькая моя, совсем тяжело?
Мельсиль слабо улыбнулась:
— Ничего, уже недолго. У нас, женщин, такая судьба — продолжать человеческий род. Да не прервется нить… — тихо произнесла она слова, которыми в этом мире было принято приветствовать рождение нового человека.
А Грон едва заметно вздрогнул — настолько пробрало его это вроде бы простое присловье.
В его старом мире откуда-то появилась целая философия, направленная на возвеличивание себя любимого. Причем наплевать, плох или хорош ты на самом деле, значим и нужен хоть кому-то или бесполезен. Мол, все это чепуха. Человек, с его мыслями, чувствами, желаниями и мечтами, — сам по себе целый мир. И этим уже ценен. В общем, кое-какая логика в этом, может, и была, хотя очень бедненькая и сиюминутная, но вот выводы из этого часто делались странные. Например, что дети — это тягость. Что главная цель собственного существования — это получение максимального набора удовольствий, каковые совершенно идиотски определялись как «счастье». Что трудности, проблемы, временные неудобства — это нечто абсолютно неприемлемое, мешающее этому самому по-идиотски понимаемому «счастью». Хотя на самом деле, преодолевая их, человек меняется, делается сильнее, умнее, развитее, то есть лучше, и посему все эти трудности, проблемы и неудобства очень часто как раз и создают высшие, истинные моменты счастья, возможные именно только в момент преодоления человеком себя, поднятия на новую вершину. Сторонники подобной философии не могли, а может, просто не хотели понимать, что человек, как бы он ни был ценен сам по себе, — это еще и звено в долгой цепи поколений. Что просто для того, чтобы их папка имел шанс хотя бы встретиться с их мамкой, в результате чего и появились на свет они, кто-то тяжело пахал, надрывал жилы, стоял, сжав копье или автомат, насмерть, да просто погиб, создавая возможность возникнуть этому чуду природы… ну или ее убожеству. И что на них, что бы они там самовлюбленно ни вещали, точно так же лежит этот долг — продолжить эту цепь. Иначе пресечется род и исчезнет не только этот мир-человек, но и сама возможность творить и создавать новые миры. Да не прервется нить — лучше и не скажешь…
Следующий месяц пролетел как конь на галопе. Мельсиль становилось то хуже, то лучше, но Грон лишь в редкие минуты оказывался рядом, чтобы поддержать ее. Все остальное время он мотался по гарнизонам и побережью. Но однажды ночью, когда ему удалось как раз заночевать во дворце, Грон проснулся оттого, что рука Мельсиль сжала его руку.
— Милый, зови мастре Камилиона. У меня воды отходят…
Грон пулей вылетел из подмокшей постели и, как был в одном исподнем, выскочил в коридор.
— Мастре Камилиона ко мне, быстро!
Охранник, слегка опешивший при таком появлении принца-консорта, но все же первым движением выхвативший специально укороченный ангилот, которым было куда сподручнее орудовать в узких коридорах и заполненных мебелью помещениях дворца, на мгновение замер, а затем торопливо кивнул:
— Да, ваше высочество, один момент…
А потом Грон до утра торчал в соседней комнате, в которой они с Мельсиль обычно ужинали, мучительно прислушиваясь к сутолке и беготне в соседнем коридорчике.
Наконец где-то часа через полтора после восхода солнца в его комнату торжественно вошел мастре Камилион в сопровождении двух из трех бабок-повитух, заранее отобранных, проверенных Шуршаном и уже два месяца назад поселенных во дворце. На руках одной из них лежал замотанный в кружевные пеленки посапывающий комочек. Грон сделал шаг вперед, поспешно вытер руки о нижнюю рубашку и осторожно откинул пеленку, закрывавшую личико.
— Сын, — гордо произнес мастре, — как я и предсказывал, ваше высочество. Славный мальчишка. Едва вылез, как тут же заорал и описал мне камзол. А потом пососал маме грудь и заснул.
— Как она? — встревоженно спросил Грон.
— Спит, — встряла вторая повитуха, — намучилась, бедняжка… первые роды. Нуда ничего, теперь уже все позади. Дай вам Владетель счастья…
«Да уж… — подумал Грон, — вернее, со счастьем мы и сами как-нибудь разберемся. Ты только не вмешивайся подольше. Ну еще хотя бы несколько лет».
В следующие несколько дней Грон отменил все свои встречи и поездки. Даже поездку в Гамель, где Шуршан откопал несколько свидетелей пребывания того сильно заинтересовавшего Грона цирка зверей. И все свободное время Грон проводил с Мельсиль.
В тот день он вошел в спальню сразу же после того, как увидел сына. Мельсиль лежала на кровати, смежив веки, но открыла глаза и улыбнулась, едва Грон сделал шаг в направлении кровати.
— Ты видел его, Грон?
— Да, любимая.
— Правда, он славный? Знаешь, — она тихонько рассмеялась, — он едва появился на свет, как сразу же закричал, а потом описал мастре Камилиона.
Грон рассмеялся в ответ.
— Знаю, мастре мне все рассказал, причем продемонстрировал свой описанный камзол с такой гордостью, будто это королевская мантия.
