— Странный ты, Грон, — мрачно произнесла она, усаживаясь в своем углу. — То ты бьешь насинцев, то дружишь с ними…
— Насинцы тоже разные бывают… — усмехнулся Грон и, гостеприимным жестом указав на раскладные стульчики, стоящие сбоку от его стола, пригласил: — Присаживайтесь, граф. Рад вас видеть.
— Я тоже, ваше высочество, — отозвался маршал Насии, осторожно проводя рукой по горлу и косясь на Линдэ, продолжающую сверлить его мрачным взглядом. — Несмотря на столь… бурную встречу.
— Линдэ всегда торопится, — сообщила Эмальза, входя в палатку, и обворожительно улыбнулась графу Ормераля. — Поэтому часто выглядит дурой.
— Лучше выглядеть дурой, чем быть мертвой, — огрызнулась та.
— А еще лучше — умной, — парировала Эмальза и, повернувшись к Грону, спросила: — Грон, мне принести вина?
Судя по тому, как дернулся барон Шамсмели, до сего момента ничего подобного за сестричками не водилось. А вот граф Ормераля наградил шейкарку таким взглядом, что Шуршан даже слегка обиделся за Грона.
— Принеси, — с легкой смешинкой в голосе отозвался Грон и едва заметно кивнул Шуршану, показывая, что тот должен остаться.
Впрочем, Шуршан и сам понимал, что маршал Насии появился в палатке командующего вражеской армии неспроста. И что предстоящая беседа может очень сильно изменить все их планы.
— Итак, граф, чему обязан?
Маршал Насии оторвал задумчивый взгляд от полога, за которым только что скрылась дерзко вздернутая попка Эмальзы, и мгновенно посерьезнел. Он оправил камзол и четким движением упал на левое колено (при этом рыжая едва не швырнула ему в лоб один из своих метательных ножей, удержавшись только в самый последний момент и, казалось, со слышимым всем скрипом суставов).
— Ваше высочество, от имени дворян Насии я приношу вам свои самые глубокие соболезнования в связи с гибелью вашей жены, королевы Мельсиль. И заверяю вас, что если тот, кто виновен в этом тягчайшем и оскорбительном для любого человека чести преступлении, либо любые его подручные окажутся у нас в руках, они будут подвергнуты немедленной и позорной казни. Дабы смыть с Насии этот позор бесчестия и подлости…
В палатке повисла тишина, некоторую ошеломленность которой придало выражение лица барона Шамсмели. А затем Грон тихо произнес:
— Встаньте, граф.
Маршал Насии поднялся.
— Вы говорите от своего имени?
— Не только, — граф Ормераля отрицательно мотнул головой, — я говорю от имени всех честных дворян нашего королевства.
— И сколько же таких?
— Тысячи, — упрямо наклонив голову, заявил граф. — Поэтому я должен заявить, что если ваша армия во время вторжения в Насию будет руководствоваться рыцарскими правилами ведения войны, а вы дадите слово, что, после того как настигнете эту гнусную тварь, немедленно покинете мою страну, те пятьдесят пять тысяч человек, а это, смею заметить, лучшие войска Насии, которые находятся под моей рукой, никак не будут вам противодействовать.
Грон некоторое время молчал, устремив задумчивый взгляд в пространство (что и говорить, предложение было заманчивое), а затем спросил:
— Скажите, граф, а кого вы имели в виду, когда говорили о подручных?
Похоже, этот вопрос застал маршала Насии врасплох. Он-то считал его очевидным.
— Ну… тех, кто… прислуживает этой гнусной твари… исполняет ее поручения…
— Следует ее советам… — мягко продолжил Грон.
Граф запнулся и ошеломленно уставился на Грона.
А тот воткнул в графа убийственно спокойный взгляд и продолжил:
— Он никогда не сумел бы получить в Насии такую власть, если бы не было того, кто принял под свое покровительство не только его самого, но и его цели, методы и способы действия. И… в большой мере не перенял бы их… Или я не прав?
Маршал некоторое время напряженно морщил лоб, размышляя над словами Грона, а затем медленно и с трудом кивнул:
— Да…
— Тогда разве я могу согласиться на ваши требования, зная, что те семена, что посеяла эта тварь, уже дали в Насии обильные всходы? Разве можно уйти, удалив корень, но оставив буйно плодоносить побеги? Как скоро мне тогда придется вновь вернуться в Насию?
Маршал снова замер, напряженно обдумывая слова Грона. В палатке опять, уже в который раз за этот короткий разговор, повисла напряженная тишина. Неизвестно, сколько бы она продержалась, но спустя несколько минут полог откинулся и в палатку медленно вплыла Эмальза. Шейкарка несла на руках здоровенный поднос, который обычно волокли двое денщиков, когда тащили снедь для трапезы от кухни в палатки офицеров, причем навалено на нем сейчас было чуть ли не в два раза больше, чем обычно. Одних бутылок вина стояло полдюжины, да еще копченый окорок, жаренные на вертеле каплуны и множество иной снеди вкупе с кувшином и чашей для омовения рук. Но Эмальза несла этот поднос так изящно легко, как будто он был пуст.
