Через несколько дней Карл опять встретил ее у Эриха. Язвительным гостям Эриха и на этот раз не удалось вывести Карла из равновесия. Это был самый простодушный, самый пассивный, флегматичный человек в мире. Гости спрашивали себя, не шпионит ли он, но Карл никакого участия в их дискуссиях не принимал. Он слушал их краем уха, приглядывался то к одному лицу, то к другому, они напоминали ему запах эриховских трав, не неприятный. И эта девушка — равнодушная, совсем не назойливая. Стройная, молодая, с уложенными короной каштановыми косами, она разглядывала его, сидя с ним в лаборатории, куда он уединился от остального общества.
— Сколько лет вы женаты?
— Десять-двенадцать лет.
— Вам это точно неизвестно?
— Почему же? Скоро двенадцать.
— Что вы здесь делаете? Почему вы без жены? Я наблюдала вас в обществе. Вы влюблены в вашу жену, в Юлию.
— Вы знакомы с моей женой?
— Через сестру. Моя сестра училась с ней в одной школе. Но мы не принадлежим к такому высокому кругу. Двенадцать лет вы женаты, и у вас все еще такие нежные отношения.
Карл миролюбиво улыбнулся.
— Двенадцать лет. Мне вовсе не кажется, что это так много.
Она держала в руках бунзеновскую горелку и вдруг направила огонь ему в лицо.
— В таком случае вы должно быть здорово обожжены.
— Возможно.
— А где Юлия сейчас?
— Не знаю.
— И вас это не тревожит?
Карл мечтательно глядел на пламя.
— Мы так давно женаты.
Она заглянула ему в глаза:
«Дурень!»
Она ушла раньше обычного. Когда он возвращался домой, он ощущал ее отсутствие.
Занятый мыслями о Юлии, ведя мысленно с Юлией бесконечный, безнадежный разговор об их браке, об их семье и обо многом, многом другом, что не всегда укладывалось в слова, — говорить с Юлией он не мог — он написал письмо темноволосой девушке, спрашивая, совсем ли она перестала бывать у Эриха. Он думал о Юлии, которую не видел. Он написал пошлое письмо, ненужное — ему стоило лишь позвонить Эриху, но… письмо было написано, поэтому он запечатал его: и почему, в самом деле, мне не отослать письма, если это доставляет мне удовольствие? (Удивительно, до чего эта история с Юлией делает меня немым.)
Вечером кто-то позвонил. Это могла быть Юлия, Карл ожидающе приоткрыл дверь своего музея, по ковру легкой походкой, в надвинутой на лоб меховой шапочке, шла к нему девушка, она кивнула ему, протянула руку:
— Я хотела вас поблагодарить. Больше ничего.
Он попросил ее войти в «музей».
— Вы одни? Где ваша жена?
— Не знаю. Садитесь, прошу вас.
— Здесь, значит, вы творите ваши злодейства, а она оставляет вас одного.
— Сидеть со мной мало радости.
— Вы страдаете?
— Почему и вы об этом спрашиваете?
— А разве кто-нибудь еще спрашивает?
— Юлия. Как раз сегодня Юлия спросила, не болен ли я.
Девушка отступила, подняла муфту ко рту.
— Это правда?
— Да.
Ох посмотрел на нее:
— Чему вы удивляетесь?
— Я не думала» что она это замечает.
Девушка замолчала, затем быстро отошла к окну. Он подошел к ней. Она повернулась к нему.
— Что?
Ома прошептала:
— Если бы она сейчас вошла, мне было бы стыдно. Мне стыдно. Я не знала, что она это замечает.
Она отвернулась.
— Идите же к ней.
Глаза ее сверкнули.
— Что с вами, бога ради!
— Это вас не касается.
Выходная дверь хлопнула за ней.
Он покачал головой. Это нелепость, недоразумение. Бог знает, как это все вышло.
Он рано лег в этот вечер и, когда он засыпал, лицо и грудь его обволокло что-то теплое, ему было бесконечно хорошо, он просто упивался этим ощущением. Его касалось что-то нежное, как паутинка, он боялся шелохнуться, оно молчало у его груди, так близко, что, казалось, он может рукой обнять это. О ком я думаю, чья тайна веет здесь? Ему снились какие-то лошади, он скакал верхом по полям, какой-то воз, на который он накладывал сено.
На него нахлынул поток воспоминаний. Он пошел к Эриху, ему хотелось подышать ароматом сухих лекарственных трав и подставить голову под град язвительных словечек своих противников — они не уязвляли его.
Проснувшись однажды в своей кровати из дорогого и нежного дерева «птичий глаз» с мыслью о стройной, горделивой, прекрасной девушке, вспоминая, как во сне она отделилась от густой толпы, выпрямилась и заскользила к нему, он подумал, охваченный бесконечно сладостным чувством: чего я боюсь, чего я жду, разве я строю свою жизнь на песке, разве я завишу от чужих людей? А сам я что? Ведь я здесь.
И с этим чудным, обманчивым чувством он встал и пошел бродить из комнаты в комнату. Твердо стоял дом, он его создал, он наполнил свой «музей» вещами, вещи эти — его воплощенные желания, вот они все стоят здесь; он открыл дверь в детскую, откуда доносились голоса: фрейлейн собрала в школу одетых по-зимнему детей. Пока она застегивала на них ранцы, надевала им перчатки, Карл с любопытством разглядывал их.
— Это они, мои дети, моя кровь. Это моя жизнь. Существо это причесывается, чистится, подстегивает к ранцу сумочку с завтраком. Гляди, они подают мне руки, сначала малыш, вытянувшись, шаркнув ножкой, — этому я его научил, это мои десять лет, — затем девочка, юная фрейлейн Юлия, моих двенадцать лет — они уносят их с собой.
