Сигнальщик пригласил меня в свою сторожку. Там были камин и стол, где лежал регистрационный журнал, куда он должен был заносить разные служебные сведения, и стоял телеграфный аппарат с циферблатом, стрелками и электрическим звонком, о котором он упоминал[28]. Надеясь, что сигнальщик простит мою дерзость, я не удержался и сказал, что, судя по всему, он получил хорошее образование и, быть может («Извините, если я вас обидел!»), слишком хорошее для подобной должности.
– Случаи таких несоответствий, – ответил он, – вовсе не редкость в тех местах, где трудятся большие массы людей. Мне рассказывали, что так бывает на фабриках, в рядах полиции и даже в армии – последнем пристанище отчаявшихся. Примерно так же обстоит дело и среди персонала железной дороги. Когда-то, в молодости, я изучал естествознание (сидя в той сторожке, я с трудом мог в это поверить, да и он сам, казалось, не верил), посещал лекции. Но поддался страстям, пошел по дурной дорожке, упустил все благоприятные возможности, опустился – да так и не сумел подняться вновь. Я не жалуюсь на невезение. Как я сам себе постелил, так и спать приходится. Поздно уже что-то исправлять.
Все, что я кратко изложил здесь, он говорил спокойно, только его тяжелый взгляд то и дело метался от меня к семафору и обратно. Время от времени, особенно вспоминая о своей молодости, он вставлял обращение «сэр», как бы предлагая мне осознать, что он не претендует ни на какое иное положение, кроме нынешнего. Несколько раз его речь прерывалась звяканьем звоночка, и ему приходилось принимать сообщения и отправлять ответы. Один раз ему понадобилось выйти наружу и постоять с развернутым флажком, пока проходил поезд; он также передал машинисту на словах какое-то техническое распоряжение. Я заметил, что при исполнении своего долга он чрезвычайно точен и бдителен: как только требовалось что-то сделать, он прерывал свой рассказ на полуслове и не возобновлял разговор, пока все не исполнит.
Одним словом, мне следовало бы охарактеризовать этого человека как самого подходящего, надежного исполнителя должности сигнальщика, если бы не одно обстоятельство: беседуя со мной, он дважды умолкал, бледнел, оборачивался к телеграфному аппарату, хотя звонок НЕ включался, потом распахивал дверь (которую держал закрытой, чтобы не впустить в комнату нездоровую сырость) и приглядывался к красным огням возле выхода из туннеля. В обоих случаях он возвращался к камину с тем невыразимо странным видом, который вызвал у меня смутное беспокойство, еще когда нас разделяло немалое расстояние.
Наконец я поднялся, собираясь уходить, и напоследок сказал:
– Все услышанное заставляет меня думать, что сегодня я встретил человека, довольного жизнью.
(Мне очень неловко, но должен признаться, что я сказал это, чтобы направить разговор в нужное мне русло.)
– Долгое время так и было, – ответил он, понизив голос, как и в начале нашего знакомства. – Но я беспокоюсь, сэр, право, беспокоюсь.
Он явно пожалел о том, что эти слова вырвались у него. Однако они прозвучали, и я тут же отозвался на них:
– В чем же дело? Что вас беспокоит?
– Это очень трудно объяснить, сэр. Об этом очень, очень трудно говорить. Но если вы пожелаете снова навестить меня, я попытаюсь рассказать вам все.
– Я всенепременно наведаюсь к вам снова. Когда вам будет удобнее встретиться?
– Завтра рано утром я должен буду уйти и вернусь к десяти часам вечера, сэр.
– Хорошо, я приду к одиннадцати.
Он поблагодарил меня и вышел проводить.
– Я посвечу вам своим белым фонарем, сэр, – сказал он все тем же странным тоном, – пока вы не найдете тропинку. Когда вы ее найдете, пожалуйста, не кричите! И когда выберетесь наверх, не кричите!
Он вел себя так, что у меня мурашки по коже пробежали и стало как-то зябко, но я сказал в ответ лишь:
– Хорошо, не буду.
– Когда завтра вечером будете спускаться, тоже не кричите! А теперь позвольте мне на прощание задать вам один вопрос. Почему вы сегодня вечером закричали: «Эгей! Там, внизу!»?
– Бог знает почему, – сказал я. – Мне просто нужно было как-то вас окликнуть….
– Нет, не просто, сэр. Вы именно эти слова произнесли. Я хорошо их запомнил!
– Ну что ж, допустим, я сказал именно так. Надо полагать, причина в том, что я увидел вас внизу.
– И другой причины не было?
– Какая же иная причина у меня могла быть?
– У вас не было ощущения, что вам их подсказали сверхъестественным путем?
– Нет, не было.
Пожелав мне спокойной ночи, сигнальщик поднял над головой фонарь. Я прошел по шпалам (борясь с пренеприятнейшим ощущением, что за спиной у меня вот-вот выскочит поезд) до того места, где начиналась тропинка. Подниматься по ней оказалось легче, нежели спускаться, и я добрался до своей гостиницы без каких-либо приключений.
Мне свойственна пунктуальность: вечером следующего дня согласно уговору я ступил на извилистую тропинку в тот момент, когда часы на отдаленной колокольне начали отбивать одиннадцать. Сигнальщик поджидал меня внизу с зажженным фонарем.
– Я не кричал, – сказал я, приблизившись к нему. – Могу я теперь говорить?
– Сколько угодно, сэр.
