Так вездесущая моль расплодилась, что и вентилятор не нужен.Так беспокойная жизнь затянулась, что и её говорок усталыйстал неразборчив, сбивчив, словно ссора межнезадачливым мужеми удручённой женою. Разрастаются в небесах кристаллыокаменевшей и океанской. К концу десятого месяцаримского года, когда католики празднуют РождествоИскупителя, где-то в Заволжье по степным дорогам носится,беситсябесприютная вьюга, и за восемь шагов не различишь ничего,и ничего не захватишь, не увезёшь с собою,кроме замёрзших болотныхогоньков, кроме льда, без зазоров покрывающегобесплотные сводывоображаемой тверди, кроме хрупкой любви.Всякое слово – отдыхи отдушина. Где-то в метели трудится, то есть молчит,белобородыйСанта-Клаус, детский, незлой человек, для порядкапохлёстывая говорящегосеверного оленя, только не знаю, звенит ли под расписной дугойсеребряный колокольчик, потому что он разбудил бызимующих ящерици земноводных, да и утомлённых ёлкою сорванцов-баптистов.Другойбы на его месте… «Прочитай молитву». – «В царствостепного волкаи безрассудной метели возьми меня». Вмёрз ли ночной паромв береговой припай? Снежная моль за окном ищет шерстии шёлка,перед тем как растаять, просверкав под уличным фонарём.<p>«Прижми чужую хризантему…»</p>Прижми чужую хризантемук груди, укутай в шарф, взглянив метель. Младенческому телунебес так холодно. Однипрохожие с рыбацкой сетьюв руках рыдают на ходу,иные буйствуют, а третьи,скользнув по облачному льду,уже спешат в края иные,в детдом, готовящийся нам,где тускло светятся дверныепроёмы, где по временамминувшим тосковать не принято —и высмеют, и в ПТУне пустят. Что ты, милый. И не тоещё случается. Ау,мой соотечественник вьюжный.Как хрупок стебель у цветкаединственного. День недужныйсворачивается – а покаступай – никто тебя не тронет,лишь бесы юные поют —должно быть, Господа хоронят,Адама в рабство отдают…<p>«Видишь ли, даже на дикой яблоне отмирает садовый привой…»</p>
