Среди длинных рек, среди пыльных книг человек-песокко всему привык,но язык его вспоминает сдвиг, подвиг, выцветший черновик,поздний запах моря, родной порог, известняк, что не сохранилотпечатков окаменевших строк, старомодных рыжих чернил.Где, в какой элладе, где смерти нет, обрывает ландыш его душаи глядит младенцем на дальний свет из прохладного шалаша?Выползает зверь из вечерних нор, пастушонок молчаплетёт венок,и ведут созвездия первый спор – кто волчонок, а кто щенок.И пока над крышей визжит норд-ост, человечьи очиглотают тьму,в неурочный час сочинитель звёзд робко бодрствует, потомучто влачит его океан, влечёт, обольщает, звенит, течёт, —и живой земли голубой волчок колыбельную песнь поёт.<p>«Сколько нажито, сколько уступлено яме земляной, без награды, за так…»</p>Сколько нажито, сколько уступлено яме земляной,без награды, за так,пролетают снежинки ночными роями, с хлебом-сольюв лучистых руках,и не в плоский аид, не в преддверие рая – на оливковый,глинистый критпопадёшь ты, где небо от края до края электрическоймедью искрит,просторечную ночь в сапожищах армейских коротать,и сцепления днейразнимать в лабиринте корней арамейских, половецких,латинских корней,отражённых в кривом Зазеркалье, под кровомолимпийского гнева, трубяв безвоздушную бронзу – чтоб быкоголовыйзамирал, вдруг услышав тебя.
