Нет, не все они поняли его опасения. Торк отмахнулся беспечно: дескать, как Бездонная определит, так и случится, а человеку на судьбу восставать – дело вовсе пустое. Отмахнулся и занялся содержимым горшка.
Леф же из всего сказанного уяснил только, что Нурд считает его воином, равным отцу и Торку, а потому на некоторое время напрочь потерял способность понимать что-либо еще – сидел обалделый, красный от удовольствия и только глазами хлопал. А вот Хон понял все. Да нет, «понял» – не то слово. Просто он думал точно так же, как Нурд. Так же, как и Витязя, судьба давно приучила его не доверять своим милостям. И кроме того, было предупреждение, которое столяр в свое время по глупости пропустил мимо ушей. Теперь же, когда все вроде бы сладилось к лучшему, припомнилось оно, предупреждение это. А припомнившись, напугало.
Хоть и стыдно было ему перед Торком, что не спросясь посмел вмешиваться в судьбу его дочки, но не такие нынче пошли дела, чтобы отмалчиваться. Пришлось рассказать обо всем – и как к Гуфе ходил за сына просить, и как сказала ведунья: «Будет Ларда парнишке твоему, хоть лучше бы ей и не видать его никогда». Да-да, вот эти самые слова она тогда и сказала.
Торк отставил горшок и заскреб в затылке, обдумывая услышанное.
– Может, потому и вышло у них все так вдруг и не слишком по-людски, что не без ведовства в этом деле? – проговорил он наконец. – Хотя… Ты, Хон, успокойся. Я так думаю, что им бы и без Гуфиного вмешательства не жить иначе, как вместе. А что до слов старухиных… Я, когда ее слушаю, часто вообще понять не могу, о чем она говорит и с кем – со мной, с собой или же с Мглой Бездонной.
Витязь открыл было рот, но сказать ничего не успел. Его перебил Леф, до которого хоть и с трудом, но дошло все-таки, что могли значить слова дряхлой ведуньи.
– Если Ларде из-за меня плохо будет, так лучше не надо мне ничего, лучше уж я тогда со скалы теменем вниз… – голос его сорвался, и сам он тоже сорвался с места, словно прямо сейчас хотел исполнить задуманное.
Витязь дернул щекой, хмыкнул:
– Ты сядь, не спеши. Гуфа не только Ларде плохое сулила – тебе тоже. Видел я ее вчера в Десяти Дворах, так она среди прочего мне сказала: «Подла судьба, подла. Не может позволить Миру избавиться от напасти иначе, как в обмен на мучения двух славных детишек». Это она о тебе да о Ларде так – «славные детишки». А вот, кстати, ты, славный… Знаешь, чего ведунья в Десять Дворов ходит? Ах, не знаешь? Так я скажу тебе: она там мужику одному лечит свороченную скулу. А своротил ту скулу один… как бы это… один славный детишка. И ведь здорово своротил – Гуфа бедная пятый день бьется, залечивает.
– Интересные новости узнаю! – Хон заломил бровь. – А меня да отца своего тот орясина уверял, будто упал да о камень съездился… Это за что же Леф его так?
– А он о Ларде что-то пакостное сказал, – пояснил Нурд.
Леф смотрел в пол и мрачно сопел. Витязь улыбнулся ему, и теплая эта улыбка странно изменила резкие черты Нурдова лица.
– Права Гуфа; как всегда, права – славных детей Бездонная вам послала, мужики. – Все с той же мягкой, чуть грустной улыбкой Нурд обернулся к Торку: – Слышишь, охотник… Когда Гурея жене твоей рассказала о том, что дочки ее видали, та уж вовсе бешеный знает чего вообразила, и как Ларда домой заявилась, то напала на нее Мыца, ровно хищная. Пока речь только о Лардином поведении шла, девчонка молчала, но когда мать до Лефа добралась, то дочка почтительная на нее аж зубами защелкала. Леф, говорит, самый хороший, а если ты, говорит, думаешь, будто он пакость сотворить способен, то я себя буду голодом и жаждой морить, покуда ты у него сама прощения просить не станешь. А ежели, говорит, заупрямишься, то до Вечной Дороги себя уморю. И что ж ты думаешь? Следующее солнце еще состариться не успело, как Мыца побежала к парню – о прощении умолять, потому как чадо единственное и впрямь не пило, не ело и матери словечка единого сказать не желало. Вот такие они, дети ваши.
Торк мотнул головой: «Ишь, бабы… А ведь не рассказали…». Он снова хлебнул браги, передал горшок Нурду. Тот долго что-то шептал, прежде чем пригубить терпкое злое питье, потом сунул заметно полегчавшую посудину Хону. Леф почему-то решил, что после отца горшок перейдет к нему. Пить брагу ему еще никогда не приходилось (невыбранным обычай не позволяет), и теперь он испугался захмелеть. Леф успел даже слова такие выдумать, чтобы не обидеть отказом отца и прочих, только выдумка эта оказалась напрасной. Хону и в голову не пришло поделиться, он все допил сам. Жаль.
Витязь тем временем утер губы, прихлопнул ладонями по коленям:
– Ну, ладно. Говорим, говорим, да все не по делу, а около. Про детей я так думаю: пусть будет как оно само собой получается. Гуфа сказала, что она в их судьбу не стала вмешиваться, только прочла ее. Еще сказала, что изменить судьбу – дело возможное, однако предугадать, будет ли это изменение к лучшему, даже ей не всякий раз удается. А еще сказала ведунья, что нельзя ничего у Лефа с Лардой менять. И сама, говорит, не стану, и другим никому не дам.