Торк закряхтел, испуганно глянул на забившихся в угол Раху с Мыцей: вот, небось, взовьются сейчас! Но нет, обошлось. Хвала Бездонной, задремали они, обессилев от перенесенных волнений. И Ларда вроде тоже не слыхала оплошности Хона – занята она, вытирает ладонями обильную испарину с белых Лефовых щек, шепчет ему на ухо что-то. Ну и ладно. Неладно иное… Столяру простительно не знать звериных повадок, но Торку сама суть занятия, которое кормило его, определила постигнуть характер всяческой твари – и здешней, и рожденной в Бездонной Мгле. Зря Хон винит носящих серое в ротозействе, вовсе в другом повинны они. Надо рассказать, пока бабы спят.
– Слышь, Хон… Ларда, будет тебе, мозоли на ушах парнишке натрешь. Слушайте лучше. А ты, Хон, скажи: видел ли ты раньше, чтобы исчадие таиться да подкрадываться умело? Молчишь? Правильно молчишь, не мог ты такого видеть. Так с чего бы это нынешней твари засаду учинять, ежели до сих пор никогда не бывало такого? Снова молчишь? Тогда я скажу: его научил кто-то, как научают охотничьих псов. Изловили его, наверное, давно уже, и не без ведовства либо колдовства (иначе Черное исчадие не изловишь), да и держали в укромном месте до поры. Вот нынче и пригодилось оно. С обучением, небось, долго пришлось маяться, зато теперь все быстро сладилось. Ежели бы я, к примеру, захотел Цо-цо (не дай ему, Мгла, посмертных мучений) натравить на кого-нибудь, я бы как сделал? Я бы ему вещицу, недругу принадлежащую, понюхать дал, на след поставил бы да сказал словечко единое – и все. Дальше уж он сам знал, как да что. И это, Черное, видать, таким же образом было ими воспитано.
– Кем это – ими? – тихонько спросила Ларда.
Торк еще раз удостоверился, что Раха с Мыцей спят, и только тогда пояснил:
– Послушниками.
– Глупость какая-то, – подал голос Хон. – С чего бы им столь сложное затевать? Быстрее можно было и проще…
– Зато если бы удалось, то никто бы не усомнился, что сама Бездонная покарала.
– А как же… – Ларда испугано взглядывала то на отца, то на Хона. – Гуфа же говорила, что не хотят послушники Лефу зла!
Торк мрачно скривился:
– Так ведь исчадие не на Лефа кинулось – на тебя. Леф чуть ли не сам в пасть запихался. И вы с ним так долго сидели рядом, что теперь даже исчадию нелегко разобраться, кто из вас кем пахнет.
– Ох, до чего мне все это не нравится! – простонал Хон.
– Да уж кому может понравиться такое, – Торк пожал плечами. – Ну ничего. Завтра Предстоятель пожалует. Небось, не решатся послушники пакостить при таком многолюдстве.
Леф вдруг застонал, да так громко, с таким надрывом, что все с испугом обернулись к нему: уж не горячка ли начинается у парнишки?
Но причина Лефовых стенаний крылась не в ране: будто ножом под грудь ударили его слова Торка. Завтра ведь не один только Предстоятель приедет, завтра приедет и Отец Веселья, старый верзила Мурф. Как надеялся Леф спеть при нем лучшее из того, что успел уже навыдумывать! Уж кто-кто, а прославленный певец сразу бы по достоинству оценил Лефово искусство; может, даже учить бы взялся.
И вот теперь расстаться надо с надеждами да мечтами. Ведь невозможно же играть на виоле с этакой раной, а Мурф, конечно, не станет дожидаться в Галечной Долине, пока Леф выздоровеет, – день-два поживет, да и уберется обратно в Несметные Хижины. А еще раз такой случай, поди, никогда и не выдастся.
Два солнца успели родиться и умереть, прежде чем Лефу позволили выйти из хижины. Рука все еще болела под целебной повязкой, и до выздоровления оставалось Мгла знает сколько дней и ночей, но, по крайней мере, вернулась способность твердо держаться на ногах.
Может быть, в другое время он бы и сам не захотел еще выбираться со двора, но уж очень велик был соблазн поглядеть праздник.
Что за праздник такой выдумал Предстоятель, не знали ни жители Галечной Долины, ни пришлые из Черных Земель. Да никто особо и не стремился разбираться в этом. Не так-то много случается в жизни праздников, чтобы от нового, негаданного, нос воротить, допытываться, зачем да почему.
До этого дня Леф не видывал столько людей сразу. Пришлые количеством своим не уступали обитателям Долины, и были они в основном рослы, дородны, одеты ярко и чрезмерно. Ну вот зачем, к примеру, мужикам в этакую жарищу накидки на себя напяливать, да еще по две, да еще нижняя настолько длинна, что едва по земле не волочится, а верхняя и пояса не достает, зато меховая! Это ж подумать только – меха! Летом! Изо всех, кого Леф успел узнать до сих пор, лишь Гуфа зимой да летом носит один и тот же пятнистый мех. Но Гуфа – это Гуфа, и уразуметь ее поведение обычному человеку не дано. Может, которые в двух накидках, все до одного ведуны? Да нет, не похоже…
Толкались эти невиданные мужики и бабы с нарисованными лицами вокруг своих шатров – красные, потные, утирающиеся краями раскрашенных одежд. Хохотали, горланили, десятками набивались в корчму (то-то Кутю раздолье настало!), а больше, пожалуй, ничего они и не делали.