День сломался на убыль. Солнце переполовинило себя зубчатым скальным гребнем, долину испятнали густые тени. Только тогда Ларда отважилась подойти, присесть рядом. Она не могла уразуметь, отчего Леф так огорчается. Ведь все получилось хорошо, и его мечта попасть к Мурфу в ученики, похоже, сбудется… А что посмеялись над ним – разве это повод для горя? Он обычно и сам не прочь посмеяться…
Но Ларда не успела ни потормошить Лефа, ни выспросить, ни постараться утешить его, потому как и впрямь подошли Витязь, и Хон, и Торк, да еще Гуфа с ними.
Несколько мгновений они стояли молча, рассматривая Лефа, потом Нурд, переглянувшись с прочими, шагнул вперед. Нет, он не стал выспрашивать и утешать, он просто взял парнишку за плечо и осторожно, не потревожив рану, поднял на ноги. Тот затрепыхался, попытался вырваться – не получилось. А Нурд выговорил, кривясь:
– Кончай выть, ты, воин. Тебе не скулить бы теперь – радоваться надо.
Леф обмяк в пальцах Витязя, захлопал глазами:
– Почему?!
– Вовсе ты глупый еще, – сказал Нурд сожалеюще. – Ну да ничего. Поумнеешь со временем. Так? – обернулся он к Хону.
Тот кивнул. И Торк тоже закивал: «Поживет – поумнеет». А Гуфа улыбнулась, глядя на ошарашенного парнишку:
– Думаешь, Мурф тебя за то изругал, что песня твоя плохая? Ты, Леф, зря так думаешь. Соперника он в тебе углядел, перетрусил – вот и набросился, уверенности лишить хотел. И учить тебя выдумал, чтоб умение твое изувечить. Обкорнать, чтоб был ты во всем ему подобен, только хуже. Вот оно дело-то в чем, глупый маленький Леф…
– И петь к нему завтра не ходи, – добавил Торк. – Пускай сам приходит, ежели имеет к тебе интерес.
Нурд отчаянно замотал головой:
– Нет, так нельзя. Коли желает воином быть, так пускай приучается не бегать от врага. Пойти должен, и должен такое спеть, чтоб Мурф бороду свою сожрал с блестяшками вместе. Ведь так, Хон?
Хон снова кивнул.
– Только пусть сперва нам споет, – сказал он, поразмыслив. – А уж мы присоветуем, чем получше допечь Точеную Глотку.
По мере того как парнишка осознавал услышанное, лицо его светлело, даже подобие слабой улыбки обозначилось на губах. И когда Ларда заявила, что устал он слишком, что повязка у него опять промокла, и она, Ларда то есть, никакой игры не позволит, Леф с таким испугом вцепился в свою виолу, что Торкова дочь сразу умолкла, только сплюнула от досады. Не драться же, в самом деле, с пораненным… Вот когда выздоровеет – тогда дело другое…
Леф сел, задумался, глаза его сделались тусклыми, на побелевшем лбу выступил пот, словно от невесть каких усилий. Видать, рана все же очень его беспокоит… Хон шагнул к сыну – запретить, отобрать виолу, но странно напрягшаяся Гуфа поймала его за накидку, прошипела: «Не смей».
И снова зажурчали струны певучего дерева:
Леф замолчал, приподнял голову, и ведунья торопливо спросила:
– Ты это прямо сейчас выдумал или давно уже?
Не дождавшись ответа, Гуфа обернулась к Нурду, забормотала:
– Его память жива, только спит. Больше всего помнят руки – почти все, что прежде умели, даже напевы, которые когда-то приходилось играть. Ты, небось, думаешь, будто виолы только у нас есть? Зря ты так думаешь! Виола поможет рукам разбудить голову, а я помогу виоле. Хвала Бездонной, наконец-то в Мир вышел певец…
Она еще долго что-то шептала (не для Нурда и тем более не для других – для себя). К шепоту ее никто не прислушивался. Не потому, что неинтересно, а потому, что Гуфа всегда так. Ей сперва надо свою догадку себе самой растолковать, а потом она и другим расскажет. Или не расскажет – это уж как сочтет нужным. Но все знают: то, что Гуфа Гуфе говорит, никто, кроме Гуфы, уразуметь не способен.
Ларда, к примеру, и не пыталась; она приставала к Лефу:
– А почему мосты горят? И почему за спиной? Тебе снилось, будто ты от пожара убегаешь?
– Да нет же! – Леф кривился, мотал головой. – Не снилось мне ничего такого. Это выдумка, вроде притчи. А мосты горят – значит, вернуться назад уже никак нельзя. Может, тот, который во сне, сам поджег – вроде как запретил себе возвращаться.