Сергей очнулся, голова, словно чугунная, трещала от боли, особенно ныл заты-лок. Он хотел было потрогать его, но не смог и не сразу сообразил, что связан. Огляды-вался и приходил постепенно в сознание.
- Очухался, сволочь?
Старовойтов вздрогнул, сердце заколотилось сильнее - голос прозвучал внезапно из-за спины. Он не узнал его и пока не знал, кому обязан таким положением. Враги действительно были. Особенно, если учесть, что ума не хватало и подполковничьи погоны заработаны физическим выбиванием признания от задержанных. Не сбором и предъявлением фактов, а чаще всего банальными побоями. Были и такие, с кем ему очень и очень не хотелось бы встретиться в подобной ситуации. Он попытался освободиться и внезапно осознал всю тяжесть своего положения. Руки крепко связаны за спиной, а ноги согнуты и привязаны к плечам. И он голый, абсолютно голый лежит в позе рака.
- Кто ты, что тебе надо?
Его голос сорвался в испуганном крике.
- А что надо было тебе, ментяра, или понтяра? Как вас теперь правильно назы-вать? - Устинов вышел из-за спины. - Что надо было тебе, сука, когда ты меня, безвинно-го, засадил на семь, а потом и на восемь лет? Что надо было тебе, мразь, когда ты со дружками насиловал девчонку, а посадил за это меня?
Старовойтов узнал Устинова и несколько успокоился. Он не принимал его всерьез и выбрал тактику наезда. Впрочем, выбирать ему не приходилось - не ударенная голова, а природная скудоумость не позволяла другого.
- Так, быстро развязывай и поехали. Я тебя, петушок, в этот раз на пожизненное отправлю, если не хочешь, чтобы пристрелил тебя здесь. Быстро развязывай, шевели граблями, падла.
Он окончательно пришел в себя, страх исчез, уступая место властной тупой, на-пыщенной важности и осознания незыблемости своего служебного положения.
Устинов откровенно расхохотался.
- Ты на себя со стороны посмотри, - все еще продолжая смеяться, говорил Влади-мир. - Лежишь голенький, готовый к порке и командуешь. Хоть ты меня и рассмешил, но снисхождений не будет, не надейся. - Уже серьезно закончил он.
- Быстро развязывай, я тебе сказал. Меня в детстве и то не пороли... Пороть он собрался... Быстро давай, шевелись, - командовал Старовойтов.
- Быстро, так быстро, как скажешь на этот раз, - уже угрюмо и зло заговорил Вла-димир. - Только пороть тебя не ремень будет - ишь, размечтался о детстве. Пороть тебя вот эта вот машинка будет. В шопиках продается... кто садо-мазо увлекается, бабам опять же удовольствие... и таким, как ты.
Устинов показал инструмент - цилиндр с электромоторчиком, внутри металличе-ский шток, на конце которого упругий синтетический член.
- Ты чо это задумал, падла, чо задумал? Быстро развязывай, а то пристрелю, как собаку.
Старовойтов так и не понял пока опасности, продолжая в уверенности надеяться на свою неприкосновенность из-за полицейской должности. Вновь попытался освобо-диться и не смог. Постепенно самоуверенность вытеснялась осознанностью. Страх при-шел внезапно, ворвался бурей, когда синтетика прикоснулась к анусу. Он задергался, за-юлил волосатой задницей и уже запричитал умоляюще:
- Ты чо это задумал то, чо? Отпусти меня, отпусти. Будем считать, что ничего не было, разбежимся по-хорошему. Отпусти.
- Отпустить? А ты меня отпустил? А ты думал - каково это на зоне сидеть за из-насилование, за твое изнасилование? Ты думал, когда насиловал девчонку, думал - каково ей? Вот и подумай, прочувствуй все сам, всей своей поганой шкурой, жопой своей прочувствуй.
Его голос отдавал ледяной хрипотцой, глаза сверкали яростью.
- Нельзя так, Володенька, нельзя. Виноват я, виноват. Давай, по закону все сдела-ем, я признание напишу чистосердечное. Отпусти меня, отпусти...
Устинов заклеил его рот широким скотчем.
- Если бы ты чистосердечно признался и действительно раскаялся - я бы тебя от-пустил. Но, такому, как ты, верить нельзя. Ты же убьешь сразу, со злорадством убьешь. Потому, как нету у тебя ни совести, ни чести, ни ума. И бред твой слушать я не хочу.
Устинов включил инструмент, видя и слыша, как замычал дико и задергался Ста-ровойтов. Бросил напоследок:
- Лежи, сука, получай заслуженное удовольствие. Я ухожу, утром вернусь. За ночь, надеюсь, до смерти напорешься, подумаешь о многом.
На следующий день Устинов не стал закапывать или топить труп. Выбросил так, что бы не сразу, но достаточно быстро нашли. Одежду и целлофан, на котором все проис-ходило - сжег. Табельное оружие и секс-интрумент разобрал на части и утопил в разных местах. Следов не осталось никаких. А Горюнова просто зарезал следующим вечером в собственном подъезде, пока еще не нашли первый труп и он не стал опасаться.
