Но что-то звало Кадзу издалека. Насыщенная событиями жизнь, заполненные работой дни, люди, во множестве посещающие дом, – все это притягивало ее, как вечно пылающий огонь. В этом мире не было смирения перед судьбой, разбитых надежд, сложных принципов. Он был фальшивым, в нем жили непостоянные люди, но взамен там звучал смех и бурлило опьянение. Отсюда виделось, как в этом мире факелы танцоров ярким светом опаляют ночное небо на вершине холма за темными полями.
Весь жизненный пыл Кадзу призывал ее броситься туда. Никто, даже она сама, не могла сопротивляться этому зову. И все-таки сила Кадзу в конце концов наверняка приведет ее к одинокой, полуразрушенной, неприкаянной могиле.
Она закрыла глаза.
Фигура жены с закрытыми глазами, сидевшей, как полагается, с прямой спиной, раздражала Ногути. Он считал, будто хорошо знает эту непостижимую женщину, что и мешало ему: ее нынешняя непостижимость была иной, совсем не такой, как раньше. Он и не заметил, что Кадзу становится другим человеком.
«Опять думает, как поступить по-своему. Наверное, снова заплачет. В любом случае я устал от этой женщины. Пусть это признак старости, но ничего, кроме усталости, я сейчас не чувствую», – размышлял Ногути.
И все-таки его обуревали волнение и ожидание, как ребенка, который ждет, когда перед ним взлетит в небо фейерверк.
Ногути боялся одного: нового непостоянства Кадзу и треволнений, связанных с переменами. Он с детским нетерпением горячо желал, чтобы его жизнь, которой оставалось так немного, поскорее устоялась, пришла в равновесие. Ремонт или перестройка дома, перепечатка синих цианотипных[50] фотографий, изменение планов – нет уж, увольте. Ни душа, ни тело не могли больше выносить неопределенность. Они, словно дрожащие кусочки фруктов в желе, ждали, когда застынет желатин. Когда наступит это желанное состояние и можно будет спокойно смотреть на синее небо, вдоволь наслаждаться восходами и закатами или легким покачиванием древесных ветвей.
Ногути, как и многие отошедшие от дел политики, для поздней поры жизни приберег «поэзию». До сих пор у него не было времени попробовать эту высохшую пищу. Он не думал, что это вкусно, но подобных людей привлекает не поэзия сама по себе, а то, что скрывается в неистовой тяге к ней, олицетворяет непоколебимость и устойчивость мира. Поэзия должна явиться, когда исчезнет страх перед очередной переменой в жизни, когда станет понятно, что тебя уже не охватят беспокойство, желание, тщеславие.
И тогда все жизненные невзгоды, все логические построения должны раствориться в поэзии и потянуться струйкой белого дыма к осеннему небу. Тем не менее о надежности поэзии, а равно о ее бесплодности Кадзу знала куда больше.
Ногути и не подозревал, что он скорее всего ничуть не любит природу. Люби он природу, он, без сомнения, по-настоящему любил бы Кадзу. Ногути представлял себе красоту природы по тем остаткам зарослей в Мусасино[51], сохранившимся в Коганэи, которые видел во время прогулок. Но эти старые сакуры, эти огромные вязы, эти облака, это вечернее небо были не более чем идеальным автопортретом, нарисованным его искренней неуклюжестью.
Кадзу все не открывала глаз.
В это мгновение от перспективы вечно беспокойной семейной жизни Ногути совсем растерялся. Кадзу, даже если потрясти ее сейчас за плечо, и бровью не поведет – так и будет сидеть как каменная. На все последующие годы до самой его смерти мир застынет в невероятной, невообразимой форме.
Кадзу медленно открыла глаза.
За это время ее разум решительно преодолел препятствие, и она пришла к единственно возможному для себя ответу. В плотной темноте за опущенными веками она всем телом ощутила обволакивающее, постоянное влияние мужа и ответила с безупречной логикой, как никогда прежде:
– Мне жаль, но другого выхода нет. Я вновь открою «Сэцугоан». Буду работать как проклятая и обязательно верну всем долги.
Сейчас Ногути ее ненавидел. Вчера весь вечер он был в ярости, сегодня, после того как увидел Ямадзаки, а затем Кадзу, его гнев улегся. Ногути решил все уладить с женой, выказав ей небрежную холодность. Поэтому, когда Кадзу с достоинством выбрала один из двух навязанных им вариантов, Ногути не ожидал, что в нем вспыхнет такая отчаянная ненависть.
Какой ответ он хотел услышать? Пропала бы ненависть, выбери Кадзу другой ответ?
Когда Ногути ударил ее за своеволие во время предвыборной кампании, он не был так расстроен, как сейчас, когда Кадзу во всей полноте овладела его же логическим оружием и стала достойным противником.
На сей раз она не пролила ни слезинки. Ее белое лицо было ясным, она сидела прямо, пышная фигура дышала спокойствием искусно вырезанной деревянной куклы.
Взглянув Ногути в глаза, Кадзу тут же прочла ненависть, пылавшую в его худом благородном старческом лице. То был не взгляд учителя и не порицающий взгляд привередливого, излишне терпеливого отца. Поняв его смысл, Кадзу вздрогнула от радости.
