Когда Николов, одетый, как на парад, вышел во двор, унтер со скрюченной левой рукой отрапортовал гулко» как из бочки. При каждом слове его длинные седые усы подлетали до ушей.
— Смир-на! Равнение направо! Ваш скородь, прибывшие болгары-охотники в количестве четырнадцати душ построены для встречи! Старший унтер-офицер Устименко.— И замер, уставившись на начальника немигающими бесцветными глазами.
Звякнув шпорами и приложив руку к шапке, капитан крикнул:
— Здорово, балканские львы!
В ответ вразброд ответили кто по-русски, кто по-болгарски, кто по-украински. Устименко не выдержал, возмущенно фыркнул и чисто по-стариковски проворчал:
— Львы... а мяукают, шо тебе котята.
Гневно покосившись на него, Николов сказал:
— Это я авансом заявил. Уверен, что будете балканскими львами. Этому всех нас обязывает родина. Вольно! — Здороваясь с каждым за руку, стал расспрашивать, кто откуда. Это были рыбаки из разных мест, а судьба у всех одна: или был в чете и разгромили, или не поладил с полицией и бежал. Сейчас пришли пешком из Одессы. Кто был матросом, кто грузчиком...
Николов пояснил:
— Накормить вас накормим и кров дадим, а о зачислении буду хлопотать перед начальством. У нас с этим строго, нужны поручительства. Бай Йордан, займись ими. Устименко, распускайте строй.
Но унтер снова зычно крикнул:
— Смир-на!
И уже за дверью Райчо услышал:
— На-пра-во! — И почти стон: — Боже, як раки в котелке. Чуть лбы друг другу не порасшибали. Ничого. казаки, вышколим.
Расстегнув мундир, Николов сел на топчан, задумался и прошептал, что Христо все-таки оказался не прав в споре с Иваном. Этот спор Ботева с Вазовым как-то
Николов слышал в Бухаресте. Иван Вазов страстно доказывал, что в болгарской революции и освободительной борьбе все слои общества будут едины. А Христо Ботев заявлял, что чорбаджии и крупные чиновники подведут...
Вот сейчас пришли хэши — босяки, оборванцы, а на столе перед Райчо — приготовленный для доклада начальству список тридцати добровольцев, и все они не только из зажиточных, а даже богатых семей. Подав прошения, они разошлись по домам и скоро придут сюда. А как быть с этими четырнадцатью?
Райчо вдруг вспомнил свое первое увольнение из кадетского корпуса на рождество и притчу, рассказанную ротмистром, о больном мужике и попе, который ел скоромное в великий пост, и решил не просить начальство о зачислении в ополчение этих четырнадцати хэшей. А ну как откажут?
— Э, будь что будет. Когда-то еще сформируется штаб. И если тогда спросят, на каком основании зачислены хэши, то отвечу, что два месяца крутился один, потом дали неопытных писарей и половину документов растеряли. Ведь никто же не помогал. Ну, а когда начнется война, будет не до канцелярщины.
Николов крикнул писаря, тот принес список. Райчо его подписал. Вылчев сказал:
— Там к вам какой-то древний старик просится.
— Пропусти.
И вошел настоящий рождественский Дед Мороз, с длинной седой бородой, в долгополом кафтане, опираясь на суковатую палку. Не хватало только мешка с подарками за спиной. Николов расхохотался:
— Чего тебе надобно, старче? Уж не добровольцем ли ко мне собрался?
— А мне бы, ваш скородь, годков десяток скинуть, то показал бы, как саблю держать и молодого коня обуздывать.
“ Так зачем ко мне?— Николов пододвинул старику стул. Дед отрицательно помотал головой:
— Мне, ваш скородь, днем садиться, шо старому коню лечь. Можно и не встать.
— Так слушаю тебя, дед.
Старик откашлялся и начал, мешая русскую и украинскую речь:
— Шо такое робытся? Все бегают, все шукают, с ног сбились: где капитан Микола? Нема капитана Миколы. Був капитан Микола, сгинул капитан Микола.
— А что делать, дед? На такую ораву, чтоб был порядок, нужно не менее трех десятков офицеров и пол-сотни унтеров, а я один.
— Дело у тебя тоже одно, великое дело. А что один управляешься — тоже добре.
— Ты ко мне с советами пришел?
— Яки там советы. Скильки не балакай, из слов ни одного тебе помощника не слепишь. Ты вот что...— Старик непослушной рукой вытащил из-за пазухи белую барашковую папаху и протянул ее капитану. Ее когда-то малиновый верх выцвел и был в нескольких местах аккуратно заштопан; засаленная подкладка лоснилась, как хромовая кожа.
— Спасибо, дед, да только мне белая папаха не положена.
— То в строю не положено. А ты офицер и вне строя можешь носить.
— Так зачем мне белая?
Старик досадливо крякнул:
— Да ты пойми, ваш скородь, все бегают, все шукают: где капитан Микола? А вон капитан Микола — в белой папахе, за версту видать, и шукать не треба капитана Миколу.
Николов изумленно произнес:
— Ну и ну... Пожалуй, ты, дед, прав. Мне до такого бы ввек не додуматься. Спасибо тебе.
— А ты кокарду начепи,— подсказал довольный дед.
— Кокарду... кокарду,— пробормотал Райчо, роясь в шкатулке с офицерской галантереей.— Кокарду, говоришь? Ополченскую форму еще никто не знает, пусть пока будет так...— И он прикрепил к папахе болгарского льва, подаренного когда-то в Браилове четником, надел:— Ну как, дед?
