Бедняки с голодными взглядами тянулись к тележке. Измождённый человек, покачивая головой в сокрушающемся жесте, протягивал им пирожки, и нищие истово благодарили его визгливыми воплями. Кто- то просто хватал еду и убегал. Кто- то со слезами на глазах благодарил его и долго ещё тянулся за ним, пока этот худющий человек с трудом толкал перед собой тележку и распространял по толпе радость.
Такую простую и такую сильную. Такую странную.
Немного, но ведь надо довольствоваться тем, что дают, так?
— А перед нами они не расступаются, — отрешённо заметил Баэльт. — Смотри. Улыбаются ему, кланяются и смеются над его шутками.
— Ага. Как будто бы пришли сюда не для того, чтобы не умереть от безнадёги.
— Вот- вот. Перед ним они расступаются, — задумчиво повторил Баэльт.
А перед юстициаром с отрядом стражи они не расступались.
В любом другом квартале, в любой другой день, перед ним бы бросались врассыпную, стараясь уйти подальше от тусклого взгляда из- под шляпы.
Но не тут, не в этот вечер. Тут люди делали вид, будто бы счастливы. А счастье, даже притворное, не терпит ни испуга, ни мрачности, подумал Баэльт.
Какая- то девушка улыбнулась ему и приветливо кивнула из толпы. Баэльт нахмурился ещё больше и надвинул шляпу на глаза.
— Сильно Эрнест бесился? — осторожно спросил Мурмин.
— Достаточно, — Баэльт неловко дотронулся до повязки. Опять чешется. — Неудивительно. Похоже, Гус переиграл его. Заставил всех поверить, что старик теряет хватку.
— Ага. И распустил слухи о том, что в налёте на «Бочку» участвовал юстициар.
— Не слухи.
— А. О. Вот оно как. И что же он тебе сказал по поводу этого… Юстициара?
— Ничего хорошего, — Баэльт дёрнул щекой. — Сказал, что юстициару давали задание найти компромат на Гуса, а не подрывать авторитет Торгового Судьи. Правда, потом добавил, что результат всё равно можно использовать в своих интересах.
— И как юстициар к этому относится?
— Наверное, он не очень доволен этим всем. Откуда мне знать?
— Действительно. Я вполне могу понять того юстициара, кем бы он ни был.
Баэльт устало покачал головой. Будто бы от его понимания что- то менялось.
Люди вокруг продолжали весело, беззаботно гудеть.
Улыбающиеся лица, глаза с беленой минутного счастья.
Иллюзия свободы.
Или свобода на самом деле?
Да и есть ли разница? Все, так или иначе, невольники. Чего- то или кого- то. Потому- то свобода порочна. Самый большой обман всех цивилизованных рас. Свобода.
— Эй, — Мурмин пихнул его локтём в бок. — Я вот думаю. Что подумают горожане?
— По поводу?
— Ну… Цехмейстера подозревают в организации покушения на другого цехмейстера. Вроде бы обычное дело. А потом цехмейстер исчезает, оставив все дела на помощников. И на его поиски поднимают всю стражу Веспрема. И всех юстициаров в придачу. Это не вызовет никаких толков?
— Это ничего не вызовет, Мурин. Людям плевать. Ну, может, рабочие порадуются, что богачи разбираются друг с другом. У остальных свои заботы, чтобы волноваться по такому поводу. Их не трогают — значит, можно не реагировать.
— Просто мне кажется, что люди вроде Вигора исчезают лишь за тем, чтобы появиться и нанести сокрушительный удар. Я его знаю чутка. Он неплохой мужик. Честный, прямой. Бывший солдат.
— И к чему это ты?
— К тому, что мы нагнетаем обстановку. Ты прав — людям плевать на причину выхода стражи. Но сам выход стражи на улице они видят. И воспринимают по- своему.
— Кое- кто заявил, что таким образом мы покажем всем жителям Веспрема, что для правосудия нет различий — рабочий, бедняк, цехмейстер. Каждый получит по заслугам, — Баэльта аж передёрнуло от воспоминаний. Сукин сын Эрнест использовал его идею, его рвения — но лишь для прикрытия.
— Значит, продолжаем поиски?
— Верно. Продолжаем.
— А что делать, когда найдём?
— Догадайся.
Вся суть веспремского правосудия. Невиновный становится жертвой виноватых, а все вокруг называют это «меньшей ценой».
Баэльт слабо кивнул сам себе, стараясь оторвать взгляд от удаляющейся девушки, что улыбнулась ему. Она как- то выделялась в толпе.
Чему она улыбнулась? Может, он испачкал плащ? Или, может быть, его виду?
Они выбрались прочь с шумной и светлой Торговой улицы. Старая улица всегда нравилась Баэльту. Было какое- то очарование в этом месте. Все эти балкончики, свежие фасады, вьющиеся растения. Лавки со всякой экзотикой. Уютные, спокойные и светлые таверны. Порядочные гуляющие люди и молодые парочки.
Такая же чуждая улица, как и Торговая. Нелепая насмешливая улыбка на губах умирающего мучительной смертью.
Но при всей несуразности, эта улица нравилась Баэльту. Она вызывала у него какую- то светлую печаль.
По крайней мере, первая её часть. После Странного перекрёстка Старая улица становилась слишком старой.
