Кажется, Шарлотте никогда больше не быть счастливой, без Алекса Эванса у нее просто нет на это права. Как нет слов, чтобы описать чувство, взаимное чувство, связавшее ее с другим Эвансом – Карлом. Он боится предать память брата, она – отца своего будущего ребенка. Шарлотта ведь так и не успела рассказать Алексу о беременности… Готовы ли они отпустить прошлое?
Большая любительница чтения и законченный гик[1], Сюзан Руа живет в Монреале, первом по величине городе канадской провинции Квебек. Дипломированный специалист в области литературы и коммуникаций, она преподает дисциплину «цифровые средства передачи информации». Круг литературных пристрастий Сюзан очень широк, однако особенно ее интересуют произведения романтического жанра.
Взявшись за перо в 2009 году, она написала множество историй с увлекательным сюжетом и персонажами, способными вдохновить.
Узнать о планах этого прекрасного автора и пообщаться с ней вы сможете, посетив ее блог: http://blog.idmuse.net.
С того дня, как Алекс попал в аварию на мотоцикле, я практически не выхожу из больницы. Смутно помню, как звонила его матери в Англию и сообщала эту новость. Замечательный у нас получился разговор: «Здравствуйте, миссис Эванс! Это Шарлотта Дион. Ваш сын в больнице, в коматозном состоянии…» – пробормотала я по-английски. Вышло невнятно – так у меня дрожал голос, – но, думаю, она поняла, что случилось что-то серьезное, когда я разразилась рыданиями. Меньше всего на свете мне хотелось сообщать ей такое печальное известие и при таких обстоятельствах, ведь это был наш первый разговор, но все случилось так быстро…
Как только доктор сказал, что прогноз неутешительный, Жан посоветовал мне позвонить родным Алекса. «Они должны знать! – повторял он. – Что, если…»
Я закатила ему истерику. Как это можно – предлагать мне представить худшее? Алекс – здоровый молодой мужчина, он будет бороться за жизнь и, конечно же, выйдет из комы! Всю ночь я умоляла его вернуться ко мне, говорила о том, как он мне нужен, но Алекс так и не проснулся, поэтому я решила позвонить его родственникам. Сказала себе, что голос матери, может статься, вернет его к реальности. И вместе у нас будет больше шансов удержать его в этом мире.
При таких неординарных обстоятельствах в маленьком приемном покое монреальской больницы Ройял-Виктория я знакомлюсь с Брендой и Карлом Эвансами. Миссис Эванс, которая меня совсем не знает, бросается мне на шею и начинает благодарить за то, что я сообщила ей о трагедии. По-французски она говорит с выраженным британским акцентом.
– Как он себя чувствует?
– До сих пор в коме, – грустно отвечаю я. – Никаких изменений.
Мне тяжело в очередной раз это повторять. Я опускаю голову, чтобы скрыть слезы, но моя без пяти минут свекровь спешит меня обнять и утешить. Не знаю, откуда у нее столько доброты по отношению к совершенно незнакомой девушке. Но чувствовать на плече ее теплую руку мне очень приятно. На несколько минут я замираю, а потом вдруг вспоминаю, что времени остается очень мало: у Алекса всего три дня, чтобы выйти из комы без последствий.
К разговору подключается Жан. Он повторяет слова доктора: если Алекс очнется, многим элементарным вещам ему придется учиться заново, но я сердитым взглядом заставляю его замолчать. Главное – это чтобы Алекс вышел из комы. Чтобы он остался жив. Вряд ли кто-нибудь это замечает, но я постоянно молюсь. Вот и теперь я секунд на десять закрываю глаза и мысленно повторяю:
По первой же просьбе я веду Бренду и Карла в палату интенсивной терапии, но порог переступаем только я и миссис Эванс. Карл растерянно замирает перед окошком в двери, через которое видна кровать и лежащий на ней Алекс. Я подвожу Бренду к постели. Я догадываюсь, как ей больно видеть сына в таком состоянии – его лицо, лишенное всякого выражения, расцарапано и в синяках, на голове белая повязка, которую уже следовало бы сменить, тело подключено к многочисленным аппаратам, в том числе к прибору искусственного дыхания, благодаря которому грудь Алекса мерно поднимается и опускается. Неприятный шум прибора заглушает всхлипывания Бренды.
Я остаюсь рядом с ней до тех пор, пока она не привыкнет к тяжелому зрелищу, но стоит ей присесть на стул для посетителей и взять Алекса за руку – я ухожу. Не хочу видеть ее горе, да и Бренде наверняка будет легче, если она будет знать, что никто за ней не подглядывает. С Алексом они не виделись больше трех лет. И, насколько я поняла, их отношения нельзя было назвать теплыми. Неидеальное время и место для примирения, но так уж получилось… Я иду по коридору к Карлу. Он стоит у окна в приемном покое и смотрит на огни города.
– Ты тоже мог бы зайти к Алексу, – говорю я, когда между нами остается пара шагов.
Карл неопределенно кивает, словно еще не решил, хочется ему этого или нет. И я его понимаю. После смерти матери я возненавидела больницы. В этих белых стенах меня одолевают ужасные воспоминания. И если бы Алекс не лежал сейчас в одной из палат, меня бы здесь не было.
– Не уверен, что он хотел видеть меня, – произносит Карл на корявом французском.
