Возможно, именно столь тесные связи со страной пребывания придали послу Фирлингеру смелости обратиться за разъяснениями напрямую в Наркомат иностранных дел СССР. О результатах беседы 31 августа докладывает сотрудник НКИД Л. И. Бергман: «Фирлингер сказал, что хотя он, как многие другие, этому (слухам о наличии секретного соглашения о разделе Польши и Прибалтики. -
При всем уважении к достижениям и возможностям британской разведки трудно поверить, что Секретный протокол, о существовании которого знали не более десятка человек, мог быть добыт англичанами в столь короткий срок, скорее всего имел место преднамеренный слив. Выгоден же такой слив был прежде всего немцам, так как решал сразу две задачи: демонстрировал прочность германо-советской сделки, подкрепленной соглашением о совместном дележе добычи, а также ставил западных союзников перед фактом неотвратимости разгрома Польши и как следствие заведомой бессмысленности любых попыток спасти ее.
Распространения слухов показалось мало - в Берлине захотели увидеть открытые, публичные проявления участия СССР в разрешении «польского вопроса». 29 августа посол Шуленбург передает Молотову следующую просьбу Риббентропа: «В последнее время в нескольких газетах появились слухи о том, что якобы Советское правительство отводит свои войска с западной границы. Такого рода слухи, служащие агитационным целям, неприятны германскому правительству. Поэтому Риббентроп по поручению Гитлера просит Советское правительство опровергнуть эти слухи в форме, которую оно сочтет удобной. Лучше, если бы это опровержение было сделано в положительной форме, то есть что Советское правительство не отводит свои войска с границы, а наоборот, усиливает военные силы на границе».
Примечательна весьма уклончивая реакция Молотова на столь откровенную немецкую провокацию: «Молотов спрашивает: верит ли этим сообщениям германское правительство? Шуленбург отвечает отрицательно. Молотов говорит, что он посоветуется, как это сделать, и подчеркивает серьезность, с которой мы относимся к заключенному нами Пакту с Германией». Эта же неопределенность в намерениях и действиях Кремля сохранялась и в последующие дни. В общем и целом Сталин оценивал Германию как слабую сторону конфликта и соответственно готов был помочь Гитлеру ввязаться в войну и не быть в ней разгромленным, с другой стороны, помощь предполагалась строго дозированной, и поиск верной «дозы» шел методом проб и ошибок.
Телеграмма № 253 от 3 сентября:
«Очень срочно! Лично послу. Совершенно секретно!
Мы, безусловно, надеемся окончательно разбить польскую армию в течение нескольких недель. Затем мы удержим под военной оккупацией районы, которые, как было установлено в Москве, входят в германскую сферу влияния. Однако понятно, что по военным соображениям нам придется затем действовать против тех польских военных сил, которые к тому времени будут находиться на польских территориях, входящих в русскую сферу влияния. Пожалуйста, обсудите это с Молотовым немедленно и посмотрите, не посчитает ли Советский Союз желательным, чтобы русская армия выступила в подходящий момент против польских сил в русской сфере влияния и, со своей стороны, оккупировала эту территорию... Риббентроп».
Разумеется, в планы Сталина не входило позволить Гитлеру так быстро и так просто закончить польскую кампанию. Поэтому ответ был однозначно отрицательный: «Сами, ребята, все сами!» На дипломатическом языке это прозвучало так: «Молотов передал мне следующий ответ советского правительства: “Мы согласны с вами, что в подходящее время нам будет совершенно необходимо начать конкретные действия. Мы считаем, однако, что это время еще не наступило. Возможно, мы ошибаемся, но нам кажется, что чрезмерная поспешность может нанести нам ущерб и способствовать объединению наших врагов...”»
