И, благодарный им, он доиграл спектакль.
После, не произнося ни слова, они остались сидеть на сцене, ожидая, когда позовут их те, кто шептались там, в зале. Появился завхоз.
«Быстренько! — испуганно сказал он. — Велели спускаться».
Короткими и частыми кивками Елена Павловна выражала свое согласие с тем, что говорил ей высокий полный человек в сером костюме. Еще из «компетентных» в зале находилась носатенькая женщина, похожая на птичку, и молодой мужчина с внешностью постороннего.
Высокий повернулся к ним, рассматривая…
Куза понял, что высокий его забыл, как забывает, вероятно, всё, что засоряет его уже немолодую память.
Борис Леонидович Савицкий был весел.
«Титаны! — сказал он. — Ну, сильны! Р-раз, и Пушкина сыграли! — он засмеялся. — А недурно, знаете, совсем недурно… Слегка самоуверенно, но это пустяки. И вы мне нравитесь, — обратился он к Володе. — Что, трудно играть злодея? Как это вы всё руками, руками, „змеей, людьми растоптанною, вживе…“! Вам бы в театральную студию, молодой человек! Ах, он шахматист! Ну и что? Театр же не на всю жизнь, будет что вспомнить! А Черный человек чем у вас занимается? Вот как… Гордость города, слышал, слышал. И почему это так — в молодости играешь вдохновенно, но неумело; начинаешь уметь — главное исчезает куда-то, а? Фокус в чем, не знаете?»
«Борис Леонидович, — смущенно попросила завуч. — Вы своих замечаний не скажете?»
«А какие замечания? Тут, знаете, всё так наивно, чисто, законы совсем другие. Пусть играют. Ничего страшного! Успокойте мою ученицу».
«Вот вы всё про нас и про нас, — грубовато сказал Игорь. — А мы что? Мы — пришли… и ушли. А сделал всё он, он один. — Игорь ткнул в сторону Кузы. — А мы что? Мы — пришли и ушли».
И тут, пытаясь задержать взгляд Савицкого, с вызовом произнес Куза:
«Как поживает ваш брат?»
«Вы знаете моего брата?» — Савицкий вглядывался в мальчика.
«Да. Он рассказывал мне о Камерном театре».
«Это и есть тот самый, — сказала завуч. — Виктор Куза. Зачинщик».
Кажется, Савицкий всё понял, потому что загрустил как-то и начал шагать по проходу.
«Почему — зачинщик? — наконец произнес он. — Не зачинщик — автор всего этого зрелища, и они ему верны… Ну а то, что он обидел больную женщину… — И велел Кузе: — Проводишь меня к машине».
Потом Савицкий прощался церемонно и даже, взяв за руку Гальперина, многозначительно посмотрел ему в глаза, как бы желая запечатлеться там навеки. Дальнейшее он совершал уже для Кузы и особым роскошным жестом принял у гардеробщицы плащ, и зонт взял по-особому.
«До свидания, — сказал он тем, с кем пришел. — Я еще заеду домой, а потом ждите меня в театре».
Молодцеватый шофер выскочил из машины:
«Борис Леонидович, заводить?»
«Нет. Сеня, исчезни куда-нибудь на несколько минут, не под дождем же мне разговаривать с этим юношей, мы посидим в машине».
В машине Куза сел сзади, Савицкий впереди и затем почти всё время говорил, не поворачиваясь:
«Вы напрасно на что-то рассчитываете. Камерного театра больше нет».
«Где ваш брат?»
«Мой брат — неизлечимо больной человек, а вы, начиненный его бреднями, думаете, что спасете человечество, искусство. Ведь вы так думаете? Мне рассказала о вас Анна Карловна. Да, конечно, она не великий режиссер, но человек… верный! А это немало… понимаете?»
Куза молчал.
«Вы, безусловно, молодец, но поймите, мальчик, неестественно много уметь в вашем возрасте… Все эти формальные навыки… Да и не нужно, в конце концов! Они редко кому могут пригодиться. Сохраните молодость, непосредственность, это важнее современному театру сегодня, душа важнее, чем техника».
«Я не хочу быть актером, я знаю, что моих способностей мало».
«Да нет, вы — как раз способный, а кем вы собираетесь — режиссером?»
«Сначала я должен узнать, чем занимался Камерный театр».
«Да это идея-фикс! — произнес Савицкий, с трудом поворачивая к мальчику поддержанную тугим воротником голову, лицо его раскраснелось от возмущения и духоты. — Чем занимался — хочешь знать? Фиглярничал, удивлял мир! Чем занимался? Ломал актерскую природу, реальную, естественную, живую!»
«А Коонен?»
Болезненная судорога пересекла лицо Савицкого и исчезла, кончик языка обежал пересохшие губы, потом он сказал потерянно:
«Коонен, Коонен… Я и сам себе не могу объяснить. Здесь кроется какой-то обман, — зашептал он чуть позже. — Если бы Коонен не было, Таирову нечем было бы крыть, а Камерный мог вообще не родиться. И потом… — рассвирепел Савицкий, — если тебе не о чем меня больше спрашивать, выходи из машины».
Куза потянул на себя ручку и, выбравшись послушно из машины, сразу попал под дождь, но, оглянувшись, пожалел не себя, а этого сидящего в тепле старого человека. Он постучал в стекло. Борис Леонидович вздрогнул и приоткрыл дверцу:
«Что тебе нужно еще?»
«Адрес Алисы Георгиевны дайте, пожалуйста. Где она живет?»
«Всё там же, всё там же, Москва, Камерный театр — тьфу черт, Театр Пушкина, на втором этаже, всё там же… передадут».
