Но почему-то каждый мужчина, мимо которого я проходила — вонял! Вонял уверенностью в своем превосходстве, наглостью и очередным тошнотным модным парфюмом.
Пришлось даже забиться в уголок и сесть на корточки у стены, чтобы переждать дурноту.
Ладно, обойдусь без кофе.
Вызову такси и поеду домой.
Но пришлось посидеть еще минут пять, чтобы откопать в навалившейся усталости хоть немного сил. Хотя бы выйти из здания аэропорта.
На свежем воздухе мне стало полегче. Я с наслаждением набрала в легкие запах бензина и пыльного асфальта и тут услышала:
— Агата!
Обернувшись на голос того, кого тут быть не могло, я увидела у края дороги большую черную машину с тонированными стеклами.
И Тимура.
Сделать пару шагов к нему было труднее всего на свете.
Он сам подошел.
Забрал чемодан и уложил его в багажник.
А потом открыл дверцу машины.
— Садись, поехали.
— Ну уж нет! — я упрямо мотнула головой. — Сначала скандал!
Тимур огляделся по сторонам.
Кругом сновали люди, таща за собой тяжелые чемоданы и неудобные сумки, гудели машины, такси с трудом протискивались через толпу. Место и время для скандала я выбрала, конечно, максимально неудобное.
Но он только хмыкнул и уперся ладонью в крышу машины.
Кивнул:
— Давай.
— Это правда? — сразу начала я.
— Что именно? — поднял бровь Тимур.
— Все!
— Нет. Все — неправда. — спокойно ответил он. — Что-то да. Что-то нет.
— Например?
Тимур глубоко вздохнул и принялся загибать пальцы:
— Жена Макрона — не мужик. Голуби — не шпионские дроны правительства. Химтрейлы — бред.
— Тимур! — возмутилась я.
— ВИЧ, напротив, существует, — невозмутимо продолжил он. — Как и сыворотка правды. И арктическая база нацистов, где разрабатывались оккультные ритуалы.
— Тимурр-р-р-р-р! — зарычала я.
— Мур-мур-мур? — с коварной полуулыбкой уточнил он.
— Не мур-мур! Я не про голубей! Я про тебя и ту… эту… Веру! Это правда?
— Правда.
Он ответил абсолютно серьезно и спокойно.
Ни единого шанса подумать, что это продолжение балагана с оккультной базой нацистов.
Почему-то мне стало так тяжело на сердце, будто я все еще надеялась, что Максим врал.
И что дальше?
Я вздохнула развернулась и гордо направилась куда-то вдоль сигналящей череды машин, выстроившихся в очередь вдоль здания аэропорта.
Не знаю — куда.
Потом остановилась.
Вспомнила, что чемодан у Тимура в багажнике.
Вернулась.
Зыркнула на него крайне мрачно.
Он терпеливо ждал с открытой дверью машины, не обращая внимания на яростное гудение машин и ругань таксистов за спиной.
С независимым видом я залезла в салон. Тимур нырнул следом, и водитель сорвался с места, так ловко выруливая из пробки, словно тренировался в автошколе для поклонников фильма «Форсаж».
Пока мы выбирались с территории аэропорта и неслись по трассе в окружении густых лесов, я молчала и только изредка косилась на Тимура, на лице которого все шире расплывалась наглая усмешка.
— Чего лыбишься? — агрессивно буркнула я.
— А как же публичный скандал?
— Передумала.
— Почему?
— Потому что ты лжец! И изменник! И обманщик! И… И!
Тимур передвинулся поближе, поднял мои ноги и уложил себе на колени. Осторожно снял туфли и принялся массировать ступни, нывшие после перелета. Не удержавшись, я громко застонала.
Водитель даже ухом не повел и в зеркало не покосился.
Привычный, что ли?
— И? — подбодрил меня Тимур. — Это все как-то мешает скандалить?
— Конечно, мешает!
— Почему?
— Какой смысл с тобой ругаться, если ты… Если я… Если мы не…
Я закрыла глаза пальцами, чтобы не дать выплеснуться горячим слезам.
Тимур передвинулся чуть ближе, так что теперь у него на коленях лежали мои бедра, и оставалось только одно маленькое движение, чтобы перебраться к нему на колени целиком.
И я перебралась.
Уткнулась в воротник пиджака, вдохнула родной мужской запах и всхлипнула, прижимаясь губами к пряной коже на шее.
— Жалуйся, — велел Тимур.
— На что? — пробухтела я, украдкой целуя его за ухом.
— На меня.
— Не буду…
— Почему?
Его руки держали меня очень крепко, и я чувствовала, как расслабляется все внутри, тает ледяная оболочка вокруг сердца, о которой я и не подозревала. И из-под нее, как из-под снега весной пробиваются все эмоции, что я заперла там в ту секунду, когда поверила Максиму.
Отчаяние, обида, боль, страх.
Любовь.
Отчаянная любовь к этому мужчине, так быстро ставшему необходимым.
— Потому что ты все врешь…
— Агата…
— Ты соврешь! Я тебе поверю! А потом еще что-нибудь выяснится! — психанула я. — Скажешь сейчас, что эта Вера — твоя первая любовь, ко мне это все отношения не имеет, ты ее больше не любишь, а сам… А Максим окажется прав, и опять я буду как дура! А я не хочу больше так, я устала от этого всего, я просто хочу быть с тобой и все!
Сильные руки сжали меня крепче и одновременно как-то нежнее.
Тимур мягко гладил меня по волосам, пока я пряталась в его шею и всхлипывала.
— Агата… — ласково сказал он. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь.
— Ну конечно! Тогда почему ты сказал, что про Веру — правда!