Но как наследник Дурина не должен ли он был принять на себя ответственность вести свой народ: свой собственный клан и всех Казад как одно целое? А значит для этого он был обязан сделать всё, что мог, чтобы сохранить трон, который принадлежал ему по праву. Это был вопрос не гордости, а долга. Он был принцем, потомком королей, и если он просто позволит себе переложить свой долг на кого-то другого потому, что сам слишком слаб или слишком эгоистичен, чтобы его принять, разве не будет это означать, что он подвёл всех: своих предков, свою семью, отряд из четырнадцати гномов, что рисковали своей жизнью, пытаясь вернуть это королевство ему?
А что, если Даин и впрямь заслуживал получить после Торина корону? Тогда конечно в том, чтобы отказаться от своих прав в пользу кузена, не было бы ничего постыдного. Но как Фили мог быть уверен, что думает об этом не только из желания потакать собственным слабостям? Неужели он просто пытается оправдать своё нежелание быть королём, чтобы спасти себя - и Сиф - от сердечной боли?
Дверь за его спиной открылась, и в комнату вошёл Кили, тот самый Кили, что несомненно вернулся, разбив чьё-то другое сердце. Фили понимал, что должен пожалеть брата, который терял то, что ценил и он сам. И ему конечно было жаль, но сейчас он также чувствовал себя настолько подавленным, абсолютно, абсурдно несчастным, думая, что Кили своим пусть не совсем безумным, но жутко непрактичным поведением умудрился уничтожить все шансы на счастье для них обоих.
Фили не обернулся, когда брат прошёл мимо шаркающей походкой и уселся в кресло у пустого камина. Несколько минут он просто сидел, спрятав лицо в ладонях, а потом голосом, полным тихого горя, спросил:
- Что нового? Есть ли надежда, что мы получим большинство?
Фили смотрел на брата, борясь с желанием врезать ему по башке. А что ты для этого сделал?
- Да, если я женюсь на Ауде, - сухо ответил он наконец.
- Но ты и… Сиф… - Кили поднял голову, глядя на него широко открытыми глазами.
- Ты правда думаешь, что всё так просто? - резко спросил его Фили.
Где-то в глубине души он понимал, что злится только потому, что отчаянно хочет видеть вещи такими, какими их всегда видел брат: кристально чистыми и простыми.
- Прости, Фили, - сейчас Кили казался ещё более несчастным и жалким, чем раньше, если это вообще было возможно.
Фили знал, что раскаяние брата должно было бы тронуть его, но какой сейчас от этого был толк?
- Разве ты не понимаешь? - сердито спросил он, - Ты всегда делал только то, что хотел. И теперь из-за этого никто из нас не получит того, чего хочет.
- Я не думал…
- Ну конечно, нет! - оборвал его Фили, - Ты всегда думал только о себе!
- Я… - Кили запнулся и замолчал.
- Не говори со мной! - рыкнул Фили, потом повернулся и, зайдя к себе в спальню, захлопнул дверь.
**********
Кили слушал, как медленно затихает эхо его яростных криков. Он был рад, что находится в старом туннеле какой-то заброшенной шахты, достаточно далеко, чтобы кто-нибудь из совета мог слышать его. Потому что голос его, искажённый и отражённый неровными каменными стенами, походил сейчас на рёв сумасшедшего. Он надорвал горло, но ярость его не иссякла. Кили схватил валявшуюся у стены кирку, забытую здесь много лет назад каким-то давно умершим шахтёром, и с размаху рубанул ею по грубому каменному выступу. Проржавевший насквозь металл треснул, раскололся, и отлетевший кусок ударил его по щеке. Грубо ругнувшись, Кили отбросил сломанную рукоять, жалея, что не может швырнуть её в мерзкую физиономию Яри, а потом замер, тяжело дыша.
Сука, грёбаный ад! Как вышло, что всё так обернулось! Как он умудрился потерять самое дорогое в своей жизни, да ещё при этом разрушить надежды брата на счастье и чуть не потерять королевство? Что он сделал не так?
Разве неправильно было любить Тауриэль? Разве неправильно было ухаживать за ней открыто и честно? Неужели он был должен скрывать их любовь, как будто это было что-то постыдное, или даже притворяться, что не любит её? Они называют его безумцем, но что безумного в том, чтобы любить ту, кто без сомнения заслуживала всего самого лучшего, что он только мог ей дать.
Нет, это они ошибались, потому что видели в Тауриэль то, чего в ней не было, ошибались, думая, что из-за острых ушей и безволосого лица она не достойна любить его, стать его женой, носить его детей. Нет, это они ошибались, а не он, но ему всё равно придётся заплатить за это, ему и Тауриэль, а теперь Фили и Сиф.
Это было не честно.
Если бы от этого пострадал он один, ему было бы плевать. Пусть себе называют его психом, извращенцем или ещё как похуже. Он бы стерпел всё это, только бы быть с ней. Но теперь за его упорство в своём выборе пришлось бы платить его семье, а они были единственными, кого он не мог просить об этом. Но хуже всего было то, что даже сбежав с Тауриэль, он не поможет им и не избавит их от расплаты. Если он уйдёт с ней сейчас и оставит всё ради неё, этот поступок послужит неопровержимым доказательством его безумия. И тогда у Фили не останется никакой надежды на то, что он сможет отстоять свои права.
