— Н-никто, — замотал головой Глеб. — Сам стукнулся.
— Всяко бывает, хлопче. Только не похоже. Не крути, рассказывай…
— Товарищ прапорщик, я сам… В темноте, в палатке, о лежак, когда спать укладывался, с разлета, — врал Глеб. Его лицо покрылось пунцовыми пятнами. Он видел, что старшина не верит ни одному его слову, усмехается, пощипывая ус. В отчаянной попытке убедить прапорщика Глеб привел, как ему казалось, решающий довод: — Вот у Ртищева спросите, он все видел, может подтвердить.
Но лучше бы Глеб этого не говорил. Под острым, как шило, взглядом Березняка Шурка начал, заикаясь, плести такую ересь, от которой и несмышленышу стало бы ясно, что парень завирает, юлит. А тут — Березняк, разве его на мякине проведешь?
И началась «банька». От отеческого, добродушного тона прапорщика не осталось и следа. Голос его наполнился металлом, лицо посуровели, глаза сузились. И Глеб, и Шурка не знали, куда деваться от его прямых вопросов, а больше — от стыда. Но не сознались.
— Добре, — отрубил Березняк, — не хотите говорить правду — не надо. Я ее все одно узнаю. В армии такие штучки не проходят. Посему расследование будет. А значится, за вашу брехню ответите по всей строгости.
Прапорщик в подтверждение сказанного рубанул рукой воздух, круто повернулся и зашагал в сторону выстроившихся по линейке палаток.
— Что же теперь делать, Антоныч, а?
— Не знаю.
— Эх, и заварили же мы с тобой кашу…
— Надо было твердо стоять на своем. А ты задергался. То видел, как я вроде ударился, то не видел… И зачем только я с тобой связался? — в сердцах бросил Глеб.
— Нет, не так, — нахмурился Шурка. Скулы его сжались, а лоб испещрили морщины, отчего его худое лицо стало похожим на сморщенный кулачок. Тень досады и обиды отразилась на нем. Отвернувшись от Глеба, он тихо сказал: — Потянулся я к тебе — это да. Отец мне так наказывал: в армии все передюжит. Он, кстати, друга своего в армии нашел, по сей день — не разлей вода. Думал я, и мы с тобой подружимся… Ну, да ладно, видно, не судьба…
Ртищев отошел на несколько шагов от Глеба, направляясь в ту же сторону, куда только что ушел прапорщик Березняк, но, вспомнив о чем-то, остановился.
— Ты, Антоныч, не держи обиду, а? — пробормотал он. — Я понимаю… Не вступился бы ты за меня — не случилось бы стычки с Коновалом. Но я сам все и улажу. Пойду сейчас к старшине и расскажу…
— Дурак ты, Шурка, — прервал его Глеб уже миролюбиво. Теперь он пожалел, что остановил тогда Ртищева! Не понимал, к чему все может привести, да и жалко стало этого наивного, как он считал, деревенского парня. «Ну что Шурка видел в своих Пушкарях? — думал о нем Глеб. — Говорил, как в школу бегал за четыре километра, а после восьмилетки сел за баранку колхозной машины. И все… К тому же силой обделен, вон худющий какой, стебельком стоит, подрагивает на ветерке»…
— Знаешь, что я тебе скажу, Шурик, — продолжил Глеб. — Доносчиков и ябед никогда и нигде не уважали. И то, что ты ничтоже сумняшеся собираешься предпринять, чтобы уладить, как ты думаешь, мою неприятность, чести тебе не сделает. Прилипнет к тебе кличка «стукач». Слышал, поди, как это слово Коновал смакует? У нас в техникуме оно тоже бытовало и положительных эмоций ни у кого не вызывало. Так что не советую…
— Но что делать? Ведь расследование будет, Антоныч!
— Знаешь, как говорил в таких случаях бравый солдат Швейк?
— Не-а…
— Дословно не помню, но говорил он примерно так. Пусть будет, как будет. Ведь что-то все же будет. Ведь никогда так не было, чтоб никак не было. Понял? — весело выпалил Глеб, улыбнулся и дружески хлопнул Шурку по плечу: — Айда умываться. Не то в строй к завтраку опоздаем — вот тогда будут нашими все наряды вне очереди.
— Да-а, старшина теперь с нас глаз не спустит, — засмеялся Шурка, и его лицо из старческого, сморщенного сразу преобразилось в лицо счастливого шалуна.
СУДЫ-ПЕРЕСУДЫ
Их было шестеро в палатке. Седьмой, Ртищев, находился «в разведке» у КПП, поджидая Коновала. Он должен был его предупредить, когда тот будет возвращаться из гарнизона, о начатом прапорщиком Березняком «расследовании» — так решили все они.
Прапорщик тоже ждал ефрейтора. Он переговорил с каждым из семерки в отдельности, но в ответ слышал одно: спали, ничего не видели, ничего не слышали. Только Ильхам Магомедов обронил вскользь: «Мой нэ скажет. Командыр спросы». И Березняк не сомневался, что Коновал внесет ясность.
Полдня новобранцы без передыху занимались под руководством взводного старшего лейтенанта Ломакина. Изучали уставы. Потом прибежал посыльный из штаба лагерного сбора и передал командиру взвода приказание майора Доридзе немедленно явиться к нему.
Старший лейтенант суетливо выскочил из-за стола, за которым восседал, застегнул китель на все пуговицы, опоясал свою полнеющую фигуру портупеей. Был он коротконогим, сапоги голенищами налезали на бугристые икры только наполовину и оттого морщились гармошкой настолько, насколько это вообще было возможным. Оставив за себя замкомвзвода сержанта Мусатова, Ломакин спешно вышел из большой палатки, заменяющей учебный класс.
