Полковник и корреспондент из газеты поочередно жали руку каждому, высказывая теплые ободряющие слова: «Так держать!», «Настоящие вы ребята», «Ничего, домой еще поспеете»…
Неожиданно тот же солдат с упрямыми карими глазами вдруг угрюмо, но отчетливо сказал:
— Лучше бы ехали они по своим домам сразу… Подобру-поздорову!..
Фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Куцевалов, чтобы сгладить наступившую неловкость, раздраженно пояснил:
— Пошутил товарищ. Он у нас бо-ольшой шутник, Игнат Иванович. Ночью хохмочку отмочил, я вам скажу…
Это была его третья ошибка. Не скажи он такое, не напомни о ложном ночном переполохе, которому он, политработник, не придал значения, хотя и чувствовал, что за ним кроется больше, чем шутка, не пришлось бы ему дальше краснеть перед представителями политуправления и газеты, а главное — стать перед фактом возможного срыва сложной и ответственной задачи, стоящей перед полком. Иронические слова Куцевалова только подстегнули Антонова и остальных молодых солдат. Их и так разжег, распалил, точно бикфордов шнур, очень серьезный, до конца не завершенный разговор, который они вели между собой всего несколько минут назад. Антонов в ответ на реплику майора вскочил и с вызовом отчеканил:
— А я не шучу, товарищ майор! И вполне официально заявляю, что с ним, — резко показал Глеб пальцем на отшатнувшегося от этого движения Мацая, — и с ним, — ткнул он в сидящего на валуне красного, как рак, Коновала, — ни за что в одну кабину не сяду. Делайте, что хотите!..
— Я тоже…
— Мой нэ будэт сидет…
— Пусть и меня цибулею боле не потчуют…
— И я…
— Ртищев? Вы же утверждали, что старослужащие вам помогают, заботятся? — переспросил последнего высказавшегося солдата опешивший Куцевалов.
— А-а?.. Нет, не так, — покачал головой Шурка.
И наступила жуткая тишина. Только корреспондент оживился, подходил то к одному, то к другому солдату, спрашивал вполголоса: «Как ваша фамилия? А ваша?» Солдаты молча отворачивались в сторону.
— Слухайте, товарищ дорогой, не знаю, как вас там… Товарищ полковник! Товарищ майор! — очухался первым от шокового состояния прапорщик Березняк. — Не надо сейчас пытать. Хлопцы после все сами скажут. А посему, знамо дело, надо нам побалакать. Без свидетелей, значится…
— Да, вы правы… Помешали мы вам, извините, — тихо сказал Ильин. Круто повернувшись, он быстро пошел вниз, к дороге. За ним поспешили Куцевалов и Ефим Альбертович. Куцевалов был обескуражен. Он увидел, что на реке из желтого молока выплывали бронетранспортеры, плавно подходя к берегу. Времени оставалось в обрез, а кто сядет за баранки загруженных грузовиков? Что он доложит Спивакову? Да и полковник Ильин, видно, по головке не погладит!
— Товарищ полковник, разрешите мне вернуться, — остановился майор в нерешительности. — Нам ведь задачу решать надо, а тут… — обреченно махнул он рукой.
— Не трогайте вы их. Пошли, пошли, — замедлил шаг Ильин. — У них сейчас такая ломка в психологии происходит — поважнее любого дела. А мы пока подумаем, посоветуемся. Кстати, доложите, что у вас произошло ночью?..
Куцевалов начал рассказывать. Однако читателю это уже известно. Неясно только, что вызвало такой поворот событий, почему «взбунтовались» солдаты-первогодки и даже слабохарактерный и запуганный Шурка Ртищев нашел в себе силы так заявить. Поэтому стоит нам вернуться к тому моменту, когда Глебу Антонову от обиды, одиночества, охвативших его безысходности и отчаяния померещилась его жена Наталия.
Он, видимо, замерз бы, по крайней мере, подхватил бы воспаление легких, если б не наткнулся на него прапорщик Березняк. Правда, сказать «наткнулся» было бы неверно. Старшина роты искал Глеба. Он, пожалуй, единственный, кто ни на грамм не поверил ни в россказни Коновала, ни в клятвенные заверения Ртищева, ни в то, что Антонов «пошутил». И это не давало ему покоя.
Березняк растормошил Глеба, поставил его на ноги:
— Негоже, хлопче, к своему здоровью так наплевательски относиться. Ну-ка пойдем, бельишко сменим. Чайку попьем…
Глеб сидел в сухом белье в жарко прогретой кабине, стуча зубами о кружку с кипятком, и с интересом слушал прапорщика, который взялся, кряхтя, за руль, сетуя словами гоголевского Чичикова из «Мертвых душ»:
— Давненько не брал я в руки шашек… — И добавил при этом: — А в свое время лучшим водителем округа считался. Думаешь, сбрехал? У меня где-то даже вырезка из окружной газеты хранится.
