Находясь в свободной стране, где для собраний не требовалось никаких разрешений, члены конференции не спешили с ее окончанием, пока, наконец, должно быть, благодаря нашим внутренним информаторам, на улице не появились подозрительные признаки, показывавшие, что на нас обращено внимание. Вблизи клуба стали слоняться посторонние личности, в газетах появились заметки, что на улице Ноттингхилл-Гэт происходят какие-то странные, таинственные собрания, тщательно охраняемые от внешних вторжений; описывались тяжелые портьеры, закрывающие двери, чтобы заглушать звуки и укрывать от чужих взоров все происходящее внутри помещения. Волховский, имевший в Лондоне большие связи, выхлопотавший для конференции помещение и хорошо осведомленный о том, реагирует ли английская полиция на съезд партии, применяющей политический террор, в конце концов, принес известие, что власти обеспокоены и могут принять меры к закрытию собраний под предлогом, будто члены конференции занимаются разработкой планов террористических предприятий. Тогда было решено сократить прения, и назначили срок, когда конференция должна закрыться. Дня через 4 это было исполнено, так как ежедневно приносились рассказы о подозрительных инцидентах. Кое за кем началась слежка; против дома, где происходили заседания, появился человек с фотографическим аппаратом, с явным намерением делать снимки с входящих и выходящих членов конференции. Со смехом рассказывали, что один из последних, подняв воротник пальто, стремительно ринулся на фотографа и, потрясая кулаком перед его физиономией, обратил его в бегство; затем, закрывая лицо платком, сам, столь же стремительно, стал удирать. Кто-то рассказывал еще, что при возвращении на квартиру нашел в своей комнате беспорядок, и сконфуженная хозяйка объяснила, что в его отсутствие заходил человек, оказавшийся его знакомым. В общем, конференция на меня впечатления не произвела, и конкретных сведений я не получила.
Тотчас после нее состоялся 4-й совет партии; он продолжался 2 дня и состоял из 7 членов Ц. К. и 8 областных представителей, 3 членов «Организационного бюро» и 5 областных уполномоченных Ц. К., 1 — от заграничной организаций и 1 представителя партии в Международном социалистическом бюро. Совет утвердил резолюции, принятые на конференции.
На заседаниях совета, быть может, я присутствовала, но решительно ничего не припоминаю о них.
Но заключительная сцена неизгладимо врезалась в мою память.
Когда заседания совета кончились, комната опустела. Остались лишь члены Ц. К. и я.
Присутствовали: Натансон, Чернов, Ракитников, Авксентьев, Азеф, Аргунов, Фейт.
О двух последних я говорю с чужого голоса — сама не помню.
Председательствовавший сказал:
— «Иван Николаевич» ставит вопрос о своем уходе. Он просит всех высказаться поочередно.
Наступило молчание.
Встал Натансон и произнес:
— Должен остаться.
Встал Авксентьев и сказал:
— Должен остаться.
И Чернов сказал:
— Должен остаться.
И Ракитников:
— Должен остаться.
Аргунов сказал:
— Должен остаться.
…И Последний присутствовавший сказал:
— Должен остаться.
Когда высказались все, — Азеф обратился ко мне:
— А что скажет нам Вера Николаевна?
И Вера Николаевна, внутренне волнуясь, встала и сказала… сказала, как эхо:
— Должен остаться.
…Мой голос мог прозвучать иными словами — и не прозвучал…
В 1883 году, в Петропавловской крепости, я писала: «Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаяния от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет!»
В 1908 году я преступила это революционное правило! Двадцать пять лет отлучения от революционного дела стерли в памяти золотое правило. Я забыла его; забыла слова 1883 года, и в тот день, когда мой голос должен был прозвучать, как звучал 25 лет назад, — он не прозвучал. Не прозвучал решительным революционным: «Должен уйти!»
По окончании этой памятной сцены все вышли на площадку, чтоб разъехаться в разные стороны.
Азеф подошел ко мне и поцеловал в лоб…
Из темных глубин, словно написанное большими литерами в сознании — как будто я смотрела вглубь самой себя — всплыло начертание: «Он поцеловал ее холодным, мокрым поцелуем провокатора».
