Он начал раздеваться. Снял рубашку и штаны. Положил их аккуратно на кровать. Стянул с себя носки и сморщился от исходящего от них запаха прелых ног, которые у него потели даже в самый холодный зимний день. Снял синие клетчатые трусы, стащил через голову футболку и бросил все это в корзину для грязного белья. Он стоял голым, и ему стало немного холодно. И еще раз он избежал своего отражения в зеркале размером в полный человеческий рост, которое висело около двери в ванную. Он избегал своего отражения месяцами, радуясь тому, что ему еще не надо было бриться.
Он был необычно спокоен и ходил почти на цыпочках. И он снова почувствовал, как усиливался приятный ветерок, но это происходило в нем самом, а не снаружи. И это было больше чем спокойствие, он чувствовал вялую сонливость, и плыл по невидимому течению к своей неизбежной цели, но думая и о других способах уйти из жизни, отверг их. Он прочитал немало книг в библиотеке, изучил статистику, открывал энциклопедию и многое вычитал оттуда, пролистал газетные подшивки за последние несколько месяцев, и к собственному удивлению его удовлетворило то, как часто свершаются акты самоубийства, и, наконец, остановился на самом подходящем из них — для него.
Он шел, почти плыл к бюро, все также избегая зеркал, и затем он открыл выдвижной ящик стола. Аккуратно сложив все, что там лежало, он взял в руки белый лист бумаги. Затем он достал два конверта, и какое-то мгновение держал их так, словно его руки были чашами весов. В первом конверте было письмо, которое должно было объяснить матери, отцу и Энтони необходимость этого акта. Он долго и тяжело думал о том, как сделать так, чтобы они не чувствовали себя виновными в его смерти. Он писал и переписывал это письмо сотню раз, прежде чем единственный раз дать им понять, что с радостью ушел из жизни. Теперь он положил письмо на бюро рядом с фотографией, на которой ему вручались самые высокие награды по окончанию школы Прихода Святого Джона, где все восемь лет учебы он был отличником, посмотрел на фотографию и подумал о письме, а затем отвернулся, чтобы тут же открыть другой конверт.
В другом конверте лежало лезвие безопасной бритвы. Оно сверкало в лучах полуденного солнца. То был блеск приятной смерти, которая была другом и исполнителем его желаний. Изящно, двумя пальцами он взял лезвие, прошел в ванную, положил его на унитазный бачок и открыл краны. Спустя секунду горячая струя устремилась в ванну. Облако пара поднялось с поверхности воды, собираясь множеством капелек на кафельной глазури и на висящем над умывальником зеркале. Он смотрел на пузырящиеся водовороты от падающей из крана струи, не чувствуя ни тепла, ни холода и ничего вообще. Он потрогал воду рукой и затем повернул сильнее холодный кран и терпеливо ждал, осознавая, что рядом лежит лезвие бритвы. Он снова опустил руку в воду, и она оказалась в самый раз. Он закрыл краны.
Положив лезвие на край ванны, он погрузился в воду. Тепло окутало его с ног до головы. На этот раз он был рад своей душевной пустоте. Он ни о чем не думал и ни о чем не сожалел, словно был прозрачным и невесомым. Он понял, что не принимал ванну уже несколько лет, вместо чего каждое утро влезал под душ. Поры на его коже впитали воду и ее тепло, и он вздохнул. От пара с его лба потекли ручейки пота по щекам и подбородку. Замечательно. Скоро этот ужасный, уродливый, полный отчаяния, презренный мир должен был подойти к концу наряду с его полной бесполезностью в нем. «Убивая себя, и ты убиваешь окружающий мир», — он не помнил, чьи это были слова. Он всегда берег покой своей семьи, но он без сожаления вычеркивал «Тринити» и все, что с ней связано: Брата Лайна и письмо. «И каждый час с любовью смотришь…»
Он потянулся к лезвию, но не смог к нему прикоснуться.
В маленьком стальном прямоугольнике отражалась белизна потолка.
Его палец, наконец, коснулся лезвия, но оно словно приклеилось к ванне.
Он знал, что не сможет это сделать.
Не сейчас. Не сегодня. В конце концов, сегодня был не самый подходящий день для этого акта.
В темноте одного из углов ванной у него замерцало в глазах. В этом сумрачном мерцании он разглядел лицо Брата Лайна. Почему он должен уйти один, оставляя на этом свете живым Лайна?
Он отдернул руку от лезвия.
Утомленный и истощенный он знал, что должен потерпеть свое никчемное существование еще какое-то время.
И остался в ванне и плакал до тех пор, пока вода совсем не остыла.
Во время собраний «Виджилса», во дворе, на ступеньках парадного входа школы или просто прогуливаясь по территории школы, Арчи никогда не терял самообладания и всегда все держал под контролем. Единственным местом, где он не владел собой, хотя и никому в этом не признавался, был кабинет Брата Лайна. Лайн никогда не вызвал его к себе «на ковер» без особой на то причины, и Арчи каждый раз шел на встречу с ним, заранее готовясь к защите от очередных неожиданных сюрпризов с его стороны. Нельзя сказать, что он нервничал, но обычно Лайн не прилагал особых усилий, чтобы кого-нибудь вывести из себя.
