– Современная жизнь. И ты туда же! – рассердился папа и направился к двери в сад. – Спорим, твоему чертову мистеру Трейнору готовят воскресный ланч. Эта его девица уж точно не феминистка.
– А… Тогда, папа, тебе нужно жить в замке. У кого есть замок, тому феминизм не страшен.
Мы с Триной так и покатились со смеху.
– Я вам вот что скажу. Теперь мне понятно, почему у вас обеих нет парней.
– Ой-ей-ей! Красная карточка! – Мы с Триной дружно подняли вверх правую руку.
Папа в сердцах взмахнул газетой и протопал в сад.
Трина наградила меня лукавой ухмылкой:
– Если честно, я собиралась предложить ему приготовить ланч. Но… теперь?
– Ну, я не знаю. Мне бы не хотелось способствовать укреплению патриархального ига.
– Тогда в паб?
– Отлично. Сейчас отправлю маме эсэмэску.
Как оказалось, моя мама только в пятьдесят шесть начала выползать из своей скорлупы, сперва неуверенно, словно рак-отшельник, но затем, несомненно, с растущим энтузиазмом. Она годами не выходила одна из дому, довольствуясь своими скромными владениями, ограниченными стенами нашего домика с тремя с половиной спальнями. Но после нескольких недель в Лондоне, когда маме пришлось ухаживать за мной в больнице, она вдруг осознала, что способна на большее. Мама стала просматривать феминистские тексты, которые Трина получила в колледже в группе по повышению готовности к гендерно-ролевым стрессам. И в результате под действием алхимии этих двух событий у мамы наступило пробуждение. Она продралась сквозь книги «Второй пол»[18] и «Я не боюсь летать»[19], осилила труд «Женщина-евнух», а прочитав «Женскую комнату»[20], была настолько потрясена явной параллелью со своей жизнью, что четыре дня вообще не подходила к плите, прекратив забастовку только тогда, когда обнаружила дедушкины тайные продовольственные запасы, состоявшие из четырех упаковок черствых пончиков.
– У меня все не выходят из головы слова твоего Уилла, – сказала мама, когда мы уселись за столиком в саду паба, чтобы видеть, как Том скачет, сталкиваясь головами с другими детьми, по надувному замку. – У тебя только одна жизнь. Он ведь тебе так говорил? – На маме была ее обычная синяя блузка с длинным рукавом, но волосы она как-то по-новому затянула назад, что чрезвычайно ее молодило. – Вот и я хочу успеть сделать как можно больше. Например, немного подучиться. И время от времени все же снимать резиновые перчатки.
– Папа писает крутым кипятком.
– Следи за языком.
– Это все из-за сэндвича. Хотя его никто не заставляет сорок дней тащиться по пустыне Гоби в поисках еды.
– И вообще, это всего-навсего десятинедельный курс. Ничего, перебьется, – отрезала мама и, откинувшись на спинку стула, внимательно на нас посмотрела. – Ну разве это не чудесно? По-моему, мы не собирались втроем… пожалуй, с тех пор, когда вы были еще подростками и я брала вас в субботу в походы по магазинам.
– А Трина вечно ныла, что магазины – тоска зеленая.
– Да. Но исключительно потому, что Лу любила благотворительные заведения, где пахло чужими потными подмышками.
– Приятно видеть, что ты снова носишь любимые вещи, – одобрительно кивнула мама.
И действительно, я надела ярко-желтую футболку в надежде, что она придаст мне более жизнерадостный вид.
Они спросили о Лили, и я ответила, что она вернулась к своей матери, но девочка довольно трудная, и мама с Триной кивнули, переглянувшись, словно именно это и ожидали от меня услышать. Я не стала рассказывать им о миссис Трейнор.
– Вся эта история с Лили довольно странная. И я не слишком высокого мнения о ее матери. Какая нормальная мать доверит своего ребенка чужому человеку?!
– Кстати, мама все верно говорит, – заметила Трина.
– И потом, Лу, эта твоя работа. Мне не нравится, что ты порхаешь за стойкой бара почти что голышом. Чем-то смахивает на… Как называлось то заведение?
– «Хутерс»[21], – подсказала Трина.
– Никакой это не «Хутерс». Это аэропорт. И мои буфера надежно упакованы.
– Да ее буфера на фиг никому не нужны, – добавила Трина.
– Но разносить напитки в таком костюме – чистой воды сексизм. Если ты именно этим хочешь заниматься, тогда почему бы не устроиться на работу… ну, я не знаю… например, в парижский Диснейленд. В костюме Минни-Маус или Винни Пуха тебе даже не пришлось бы показывать ноги.
– И вообще, через два года тебе стукнет тридцать, – заявила сестра. – Минни, Винни или Нелл Гвинни[22] – выбирай сама.
– Что ж… – начала я, когда официантка принесла нам цыпленка с чипсами. – Я об этом думаю. И да, ты права. Начиная с сегодняшнего дня постараюсь двигаться дальше. Пожалуй, сосредоточусь на своей карьере.
– Не могла бы ты это повторить? – Сестра принялась нарезать цыпленка мелкими кусочками для Тома.
Шум в саду еще больше усилился.
– Сосредоточусь на своей карьере, – уже громче повторила я.
– Нет. Свои слова о том, что я права. По-моему, последний раз ты говорила это в девяносто седьмом году.
