– Папа? Если думаешь что-то плохое, это все равно как если б ты взаправду это сделал?
Вопрос из тех, что требуют правильного ответа.
– Когда как. Приведи пример.
– Ну, когда тебя вчера чуть не убили, я подумал… я обрадовался, что капитан Баркер умер вместо тебя. Хоть мне и жалко его.
Льюис отставил поднос в сторону, привлек к себе сына и поцеловал, промахнувшись мимо лба и попав в переносицу, когда Эдмунд попытался смущенно вывернуться.
– Это плохо?
– Это не плохо, Эд. Плохо, что ты оказался в таком положении, когда пришлось так подумать.
– А у тебя бывают плохие мысли?
– Да. У меня бывают плохие мысли. Сегодня уже было несколько.
– Очень плохие?
– Я подумал, что могу не вставать. Потому что, встану я или нет, разницы никакой. Я больше не хотел помогать людям. Я начал думать, что это ничего никому не даст – ни мне, ни кому-то еще. Я не хотел помогать Германии. Или англичанам. Или герру Люберту. Или Фриде. Или маме. Или тебе. Или себе. Я хотел сдаться. Вот так. Ты считаешь, что это плохо?
– Но ты ведь этого не сделаешь, нет? Ты не такой, – убежденно произнес Эдмунд.
– Нет.
– Ты знал, что Фриду арестовали?
– Не знал.
– А знаешь, что с ней сделают?
– А что, по-твоему, им надо сделать? – спросил Льюис.
Эдмунд задумался.
– Если бы они узнали, что ее мама жива, ее могли бы отпустить.
Разведке такой мальчишка мог бы пригодиться, подумал Льюис. Сэкономил бы им месяцы и горы бумажной работы. Ему захотелось еще раз поцеловать Эдмунда, обнять его так, как обнимал, когда сын был совсем маленьким. Но два поцелуя в день… пожалуй, многовато.
– Ты решил, что будешь делать? – спросил Эдмунд.
– Думаю, да. Но тебе придется помочь мне. – Льюис протянул руку.
Эдмунд взял ее обеими ладонями и помог отцу встать.
Она сидела в кресле и вышивала по канве. В волосах седая прядь, лицо округлилось – ей так даже лучше. Она выглядела спокойной, спокойнее, чем когда-либо прежде, и вполне вменяемой – compos mentis, как сказала медсестра. Лицо живое и задумчивое, глаза часто моргают, и эта слабая, но знакомая улыбка.
Дежурная сестра удовлетворила его просьбу – «увидеть ее раньше, чем она увидит меня» – и сейчас стояла рядом, пока он смотрел на Клаудию через стекло в двери приемной.
– Целыми днями вышивает, – сказала сестра. – У нас уже много ее вышивок, осталось только поместить в рамки и развесить в палатах. Когда не вышивает, то пишет: вспоминает.
– У нее был такой острый ум, – сказал Люберт – больше для себя, чем для сестры. – Как ее умственные способности, сохранились?
– Она в здравом уме, хотя полного восстановления памяти еще нет. У нее сильный интеллект. Остроумная. Творческая. Сообразительная.
Как они, бывало, спорили, подумал Люберт. И как он обычно проигрывал!
– Что она помнит?
– Это что-то вроде обрывков воспоминаний, но некоторые очень детальные. Они всплывают и пропадают снова. Но постепенно картина выстраивается. Кусочек за кусочком. И каждый обрывок ведет к следующему. В последние месяцы произошло значительное улучшение. Мы поощряем ее записывать свои воспоминания. Смотрите. Вот сейчас она как раз делает это – вспоминает.
Клаудиа положила вышивку на колени и взяла тетрадку и карандаш с тумбочки возле кресла.
– Такое случается все чаще и чаще. Она пишет что-то каждый день. И рисует.
Клаудиа быстро, без пауз, писала.
О чем она пишет, гадал Люберт. Что вспоминает? И помнит ли его? Лучшее в нем? Или худшее? Оправдает ли он то, что она помнит?
– Она помнит, что с ней случилось? Ту ночь пожара?
– Она не говорит об этом. И пока ничего не писала. Полагаю, она не готова это вспомнить. До сих пор вспоминала только хорошее – все, что касается отношений. Семья. Друзья. Дом. Это обычно в таких случаях. Мозг помнит то, что способна вынести душа. Всему свое время.
Люберт даже завидовал ей: начать заново, возвести здание на хорошей почве. В этом есть некая чистота. Клаудиа выглядела довольной. Может, стоит оставить ее в таком состоянии. Чистой как стекло. С этим
– Я уже не тот. Я не… не был верен ее памяти.
Сестра внимательно посмотрела на Люберта. Ему хотелось отвернуться от ее благосклонности, он чувствовал себя недостойным этого, но ее добрый взгляд побудил к следующему признанию.
– Я думал, что она умерла. Пытался начать с чистого листа. С другой женщиной. С женщиной, которую… думал, что люблю.
Она взяла руки Люберта в свои, ничуть не возмущенная его откровением.
– Вы все еще любите жену, герр Люберт. Начните с этого. – Она сжала его руки, подчеркивая свою уверенность. – Идемте, я вам кое-что покажу.
Сестра подвела его к столу, где лежали три законченные вышивки. Одна была абстракцией, сплошь зигзаги и цветочные мотивы; вторая представляла собой классную комнату с вышитым крестиком алфавитом; третья была с сюжетом.
– Когда у нас будет возможность, мы вставим их в рамки, – сказала сестра, взяла сюжетную вышивку и протянула Люберту.
– Это самая первая ее.
