Хурмат думал: тот ли это Янги, которого он видел в своем кишлаке, когда учился в школе? Он думал об этом и в наряде, и когда чистил вольер своей овчарки Альфы, и когда помогал старшине разгружать машину с капустой, и нынче утром на занятиях. Хурмат хотел спросить об этом у начальника, но, как всегда, его сдерживало чувство стесненности: говорил он по-русски трудно, медленно, и тому, с кем говорил, приходилось ждать каждое слово. Правда, начальник никогда не торопил его и сам говорил с ним не спеша. После занятий он обычно оставался с Хурматом и совсем медленно, чтобы солдат успел записать конспект, диктовал ему самое главное.
Так было и на этот раз. Кончив беседу, начальник показал Хурмату глазами, чтобы он остался, и, трогая свой длинный нос, — такая уж у него была привычка: и в раздумье и в волненье трогать нос, — стал диктовать:
— Отстаивая идею… мирного сосуществования… Записал? …государств с различным строем…
В комнате становилось душно, потому что солнце уже заглянуло и на эту сторону дома. Песчаная степь за окном начинала вздыхать тяжко и знойно.
— Зорко следить за всеми, кто пытается нарушить мир… и, понимаешь, схватить их вовремя за руки…
Дописав последнее слово, Хурмат встал:
— Разрешите доложить?
Начальник взглянул на часы, вздохнул неприметно и все-таки сказал, садясь:
— Давай Миракбаев.
— Янги идет сюда? — спросил Хурмат.
Начальник кивнул, показал глазами, чтобы солдат сел.
— Он совсем плохой человек, — сказал Хурмат.
Начальник опять согласно кивнул.
— Я его смотрел. Совсем живой смотрел. — Хурмат чувствовал, что вспотел, — так старался говорить правильно и быстро.
— Как! — Начальник даже привстал, крепко дернув свой нос. — Где?
— Нет! — крикнул Хурмат. — Три года прошла..
— Ага, — сказал начальник, сразу успокоившись. — Три года? — Он сморщил лоб, что-то прикидывая. Миракбаев — казах, но родился, жил и учился в Кара-Калпакии, в одном из кишлаков на берегу Аму. Вполне мог там быть в это время Янги, шнырявший, когда удавалось ему прорваться, по всей Аму — от Термеза до Муйнака. — Думаешь, тот самый?
— Имя другой такой нету, — сказал Хурмат.
— Верно, имя отметное… Рассказывай, — начальник сел поудобнее, собираясь слушать. — Все рассказывай, про такого побольше знать надо.
Хурмат встал — так легче говорить — и начал рассказывать.
В то жаркое лето Аму-Дарья совсем взбесилась. Она металась, словно рыжий жеребец, укушенный слепнем. Она отваливала куски берега, как щедрый хозяин отваливает гостям куски мяса, самые жирные: сад, пашню, ею же вспоенные. После одной такой страшной ночи она ворвалась под утро в кишлак, отрезав от него, как ножом, семь дворов. В клокочущей пене распадались на куски глинобитные хижины и дувалы, крутились голые корни вывернутых урючин. Ревели ишаки и верблюды. А потом рассветную мглу прорезал неистовый крик женщины: захлестываемая волнами маленькая лодка-каик уносила от берега мальчишку, ее сына…
Хурмат рассказывал, мучительно подбирая слова. Начальник терпеливо и методически повторял каждую фразу.
— Тут были три большие люди. Здоровые люди, — говорил Хурмат.
— Трое взрослых, сильных мужчин, — поправлял начальник.
— Трое взрослых, сильных мужчин, — повторял, как эхо, Хурмат и продолжал рассказ.
Это были рыбаки, отец и дядя Хурмата. Третьего, с густыми нависшими бровями, он не знал. Оба рыбака бросились в мутный, сразу подхвативший их водоворот, и скоро ни их, ни каика не стало видно. Но вот из мглы показался смоляной нос каика с ревущим в голос мальчишкой; рыбаки, надрываясь, с трудом пристали к осыпающемуся берегу, где металась женщина и недвижно стоял бровастый, в рваной стеганке незнакомец.
Отец, мокрый с головы до ног, вздрагивая плечами, подошел к нему:
— А ты трус, Янги.
Из-под нависших бровей сверкнул на него недобрый взгляд. В ту самую минуту вода вынесла обломок доски с дрожащим на ней, повизгивающим куцым щенком. Доску тоже тащило в стремнину. Ни минуты не думая, тот, кого отец назвал трусом, кинулся в воду. В несколько сильных взмахов он настиг щенка, схватил за загривок и, тяжело борясь с течением, выволок его на берег, хотя и гораздо ниже того места, где стоял отец. Мокрый Янги шел сюда, плечи его не дрожали. Благодарный щенок плелся за ним. Поравнявшись с отцом, Янги грубо отбросил завизжавшего щенка ногой.
— Да, — сказал отец, — ты не трус, но ты плохой человек. Шел бы ты лучше от нас со своим нечестным товаром.
И, схватив за руку сына, пошел домой.
Так рассказывал Хурмат. Начальник вытирал пот со лба. В комнате стало совсем жарко, небо в окнах выцвело и колыхалось от горячего дыхания степи, как полотнище на ветру.
— Я думал целый день, потом говорил отцу: «Плохого надо ловить, судить». Отец говорил мне: «Янги бежит, как кулан, плывет, как рыба, убивает без промашки, как барс».
— Без промаха.
— Убивает без промаха. — Хурмат умолк.
— Дальше, — сказал начальник.
— Дальше нету, — растерянно улыбнулся Хурмат.
Было бы совсем трудно рассказать про то, как ему тогда стало стыдно, и горько, и жалко отца, который боится Янги. Он добавил только:
— Я не хотел бояться Янги. — И снова умолк.
