С каждой ночью тени становились всё длиннее.
Каждая ночь, неизменно более тёмная, чем её предшественница, душила отблески жаровен и масляных ламп, освещавших переулки и проулки Узулдарума, пролегавшие возле дома престарелого отставного палача Атаммауса.
Ещё недавно шёпот был далёким и слабым. Теперь же он раздавался совсем рядом. Он вещал для Атаммауса на странном чуждом наречии.
Исключительно ночью.
Исключительно во тьме.
Атаммаус лишь кивал и улыбался. С его губ то и дело срывался слабый смешок. Он не знал ни этих слов, ни значений и смыслов, заложенных в них.
Они принадлежали нездешнему языку из давнего далёка.
Неясные образы восставали из памяти.
Возможно, это была смесь языков и наречий.
Человеческого и принадлежащего какому-то кощунственному отродью. С шипящими нотками.
Тем не менее, старик продолжал кивать и улыбаться.
«Пфф… не стоило так налегать на фумовое вино!»
В одну из ночей в голову Атаммауса неожиданно закралась мысль.
Странная мысль. Та, к которой он давно уже не возвращался.
Коммориом.
Старая столица.
«Во имя Великих Богов Гипербореи!..»
Он вздрогнул, откинулся на спинку своего высокого кресла, закурил трубку и уставился на пламя, танцевавшее в очаге.
«Коммориом…»
Почему спустя столько лет он неожиданно вспомнил об этом месте?
Он не вспоминал о старой столице с той ночи, когда поведал задокументировавшему его свидетельство писцу о крахе сданного без боя города. Около восьми люструмов назад он был покинут всеми своими жителями; семь из них Атаммаус не решался раскрыть истинные причины этого массового бегства.
Заброшенный и обезлюдевший. Теперь там лишь осыпающиеся руины. Меж гранитных глыб и камней мостовой вздымается причудливого вида бурьян; стелющаяся лоза опутывает столь прекрасную когда-то мраморную архитектуру.
«Главная площадь, никто не был на ней с тех самых пор…»
Атаммаус вздохнул. Мысль исчезла.
Вернулся шёпот.
И тьма, чародейная тьма, пятнающая масляные лампы и звёзды.
Кто-то прошёл мимо окна, и по стене кабинета скользнула тень. Странная тень, принадлежащая, казалось бы, человеку, и в то же время крайне уродливая и деформированная. Чёрный фантом.
Старик выбил трубку в зольник и поднялся из кресла. Шёпот не утихал. Он говорил, что нужно исполнить ещё одно, последнее дело.
Отставной палач Коммориома кивал и улыбался.
— Да, да, последнее дело, — пробормотал он, обращаясь к самому себе. — Последнее дело.
Суть этого дела была ему неведома.
Чуждый чёрный фантом медленно прополз по стене к двери, протянул Атаммаусу чёрную, точно обугленную, руку и вывел его на улицу.
Последнее дело может быть исполнено лишь по возвращении в Коммориом.
Путь от Узулдарума до руин Коммориома занимал один день. Но для такого старика, как Атаммаус, он мог растянуться на два и более.
Он покинул Узулдарум глубокой ночью. Ведомый чуждым чёрным фантомом, он вскоре вышел на старую дорогу. Заброшенную дорогу, идти которой после наступления темноты не решался никто. Даже самые отчаявшиеся из работников ножа и топора избегали промышлять на ней.
Молва твердила о поджидающей там жуткой смерти и безумии; о людях, найденных пригвождёнными к деревьям или подвешенными за ноги на скрюченных ветвях, с вырванными глазами и выпущенными кишками, свисающими подобно виноградным лозам. Некоторые просто бесследно исчезали, порождая своим исчезновением множество страшных сказок и зловещих легенд, кочующих от одного бивачного костра к другому.
Атаммауса было не испугать этими россказнями. Этими сказками и легендами.
Чёрный фантом направлял его. Он был рядом, непрерывно скользил в ночи, нежно шептал ему что-то успокаивающее и поддерживающее.
«Последнее дело, — твердили голоса. Чуждые звуки шипящего наречия, раздававшиеся в голове Атаммауса. — Последнее дело».
Старик не останавливался. Голоса шептались, насмехались.
В ночи двигались чьи-то силуэты. Они были выше его чёрного спутника. Они оказались сущими гигантами, когда приблизились к нему вплотную.
В свете полной луны, с трудом пробивающемся сквозь становившийся всё гуще древесный полог, перед ним предстали мертвецы. Луна заставляла мерцать цепляющийся за землю туман и наделяла призрачными ореолами их силуэты, лишённые голов силуэты.
Сперва их было несколько; потом стало больше. Вскоре они исчислялись сотнями. Затем тысячами.
Тысячи обезглавленных мертвецов, бесприютно блуждающих во тьме в поисках своих голов.
Атаммаус остановился, пригляделся и изумился.
Надетые на них лохмотья вызывали в нём воспоминания, тусклые, слабые. Все они были преступниками. Приговорёнными к смертной казни, к отсечению головы по приказу короля Локуаметроса. Приказу, многократно исполненным Палачом.
Палачом Коммориома. Атаммаусом.
В его голове зазвучали голоса — но не тот шёпот, который вёл его, а голоса мертвецов. Бестелесные голоса тех жутких фантазмов, что бесприютно бродили вокруг него в поисках своих голов.
