В 1996 году тогда еще существовавшее в Минске издательство «Эридан» начало выпускать собрание сочинений Рекса Стаута. Редакция заказала мне написать что–то вроде послесловия к первому тому, в котором излагались бы факты биографии Рекса Стаута. Меня снабдили материалами, оказавшимися при ближайшем знакомстве весьма скудными — во всех источниках приводились немногочисленные факты, которые все передирали друг у друга, так что в совокупности и на полстранички текста не набиралось. И я вместо сухого биографического послесловия решил написать рассказ, в который и вошли бы все эти скудные факты. Что я и сделал. Разумеется, рассказ был написан от лица автора со звучащим по–английски именем, а я выступал лишь в роли скромного переводчика с североамериканского языка. Так и было напечатано в первом томе собраний сочинений Стаута «Копьеголовая змея», «Эридан», Мн, 1996.
Вообще–то я кошмарам не подвержен, но в то роковое утро проснулся внезапно, как от какого–то толчка, с неприятным предчувствием. Я малость повалялся в постели, прикидывая, с чего бы это у меня могли разыграться нервы. Но не придумал ничего, что могло бы омрачить ближайшее будущее обитателей старинного особняка на Тридцать пятой западной улице. Никаким конкретным делом в данный момент мы с Ниро Вулфом не занимались, банковский счет Ниро был далек от истощения, так что голодная смерть нам не грозила, и от жизни следовало ждать лишь обычных скромных удовольствий и маленьких радостей. Часы показывали 8:30, а будильник я выставил на 9:00. Не было смысла дожидаться, пока он зазвонит, и я решил подниматься. Будильник–то, конечно, свое дело сделал исправно, но к этому времени я находился уже на кухне и слышать его не мог.
Фриц Бреннер, наш кулинарный гений, как раз вернулся со второго этажа, неся поднос с грязной посудой. Вулф, согласно заведенному обычаю, завтракал в своей спальне. Сейчас он наверняка уже повязал галстук и на скрипучем лифте поднялся в оранжерею на крыше, дабы провести там два часа в обществе садовника Теодора Хорстмана и 10 000 орхидей.
Я пожелал Фрицу доброго утра и уселся за свой столик, на котором дожидались уже утренние выпуски «Нью–Йорк Таймс» и «Газетт», а также высокий стакан апельсинового сока. Стакан я осушил сразу же, а с прессой решил повременить, сосредоточившись на маисовых лепешках с чебрецовым медом, пироге со сметаной, посыпанном коричневым сахаром и корицей, лимонном варенье, бисквитах и кремонском сыре.
Вторую чашку кофе я пил не спеша, бегло проглядывая страницы газет.
Ничего интересного. Я только задержался на статье, посвященной стыковке в космосе нашего «Аполло» и русского «Союза».
Отложил прессу и отправился в кабинет, где принялся неторопливо исполнять утреннюю рутину. Вскрыл почту, вытер пыль, вынес и вытряхнул содержимое корзинки для бумаг, сорвал листки с настольных календарей, налил свежую воду в вазу, стоящую на столе Вулфа. Когда патрон в одиннадцать часов спустится в кабинет, то принесет свежесрезанную орхидею. Вулф любит, чтобы на его столе каждое утро красовалась новая орхидея.
Все это заняло у меня от силы полчаса, и я уже начал шарить взглядом по книжным полкам. выискивая, чего бы почитать, когда пол подо мной ощутимым образом дрогнул. Я удивился. Я всегда считал, что Нью–Йорк находится отнюдь не в сейсмической зоне. Это вам не Калифорния!.. Довести эту мысль до конца не дал донесшийся откуда–то из–за стены приглушенный крик.
Я выскочил в холл. Из двери напротив, ведущей на кухню, высунулся Фриц Бреннер. Мы обменялись взглядами.
— Ты тоже слышал? — спросил я.
— Мне показалось, что кричит Теодор, — ответил Фриц. — Но почему–то снизу. Он ведь сейчас в оранжерее должен быть…
Крик повторился, и стало ясно, что кричит действительно Хорстман и кричит из подвала, где находятся бильярдная, комната Фрица, кладовки и подсобки.
Мы с Бреннером еще раз переглянулись и бросились к лестнице, ведущей в подвальный этаж. Сбежав по ступеням, свернули в освещенный коридор и увидели в самом дальнем его конце Хорстмана. Бледный садовник стоял перед дверью кладовки и с ужасом смотрел на пол. Когда мы подбежали, он повернулся к нам и трясущейся рукой указал:
— Арчи, Фриц, смотрите!
Это, собственно, было лишне — мы уж видели лужицу крови, вытекающую из–под двери кладовой. Лужица увеличивалась.
Я дернул ручку двери. Заперто.
— Ключ у тебя? — спросил я садовника. Тот молча кивнул. — Открывай.
Открывать все же пришлось мне — у старого Хорстмана тряслась рука и он никак не мог попасть в скважину. Я распахнул дверь и зажег свет. Садовник и повар испустили невольный крик, а я понял, что впервые за несколько десятилетий сегодня будет нарушена одна незыблемая, священная традиция: Ниро Вулфу придется прервать свое свидание с орхидеями до одиннадцати часов. Уткнувшись в черные пластиковые мешки с удобрениями (чтобы упасть, как следует, в кладовке просто не было места), на коленях прикорнул классический труп. Судя по всему, жмурик был совсем еще свежий.
— Фриц, — распорядился я, — зови Вулфа. Быстро.
