Спальня Мандерсона больше не интересовала его. Он покинул ее не оглядываясь, и только в комнате миссис Мандерсон, казалось, ожила его любознательность. Здесь были налицо все признаки покинутого будуара: ни единого предмета дамского Туалета – ни шляпки, ни сумки, ни коробки, ни скопища перчаток и вуалей, платочков и ленточек… Комната походила на свободный номер в гостинице, однако каждой деталью мебели и украшения она говорила о безусловно взыскательном вкусе хозяйки. Обозревая наметанным взглядом тонкое великолепие, среди которого несчастная миссис Мандерсон видела свои сны и вынашивала одинокие мысли, Трент не мог не признать, что у нее задатки подлинно художественной натуры. Интерес к ней неизмеримо возрос, и брови Трента тяжело сошлись, когда он подумал о том бремени, что возложил на себя.
Он вышел на маленький балкон с железным ограждением. Внизу стелилась широкая полоса луга – он начинался сразу под балконом, отделенный от стены дома лишь узкой клумбой, и тянулся далеко в сторону огорода.
Другие окно, подъемное, открывалось над входом в библиотеку со стороны сада. В дальнем углу комнаты Трент увидел дверь, открывавшуюся в сторону проходной комнаты, через которую входила горничная и утром выходила ее госпожа.
Трент быстро набросал в своей записной книжке план этой и соседней комнат. Кровать стояла в углу, изголовьем к стене комнаты Мандерсона. Трент уставился на подушки, потом деловито лег на кровать и посмотрел через открытую дверь в соседнюю комнату – видеть мужа миссис Мандерсон не могла.
Убедившись в этом, он быстро вернулся в комнату Мандерсона и позвонил.
– Я хочу, чтобы вы вновь помогли мне, Мартин, – сказал он, когда лакей появился в дверях, прямой и бесстрастный. – Я хотел бы поговорить с горничной миссис Мандерсон.
– К вашим услугам, сэр, – поклонился Мартин.
– Что она за женщина?
– Она француженка, сэр, – исчерпывающе ответил Мартин. – Она недавно у нас, – добавил он, заметив выжидающий взгляд Трента. – У меня создалось впечатление – если вы меня спросите, – что эта молодая особа знает все, что положено знать женщине.
– Бог с ней. Мне бы хотелось задать ей несколько вопросов.
– Я пришлю ее немедленно. – Лакей ушел.
Трент нетерпеливо бродил по комнате. Горничная появилась быстрее, чем он ожидал: маленькая аккуратная фигурка в черном возникла перед ним тихо и таинственно.
Горничная госпожи впервые устремила на Трента свои большие коричневые глаза еще в тот утренний миг, когда он пересекал лужайку по пути к дому. Она увидела его из окна и уже знала, кто он: известность Трента была одинаково велика и в людской, и в салоне. Она с волнением ждала вызова к нему. Мистер Марч заморозил ее своей официальностью, она была оскорблена его безразличием ко всему, кроме показаний. Мистер Трент, как ей показалось, таким солдафоном быть не мог – во всяком случае, на расстоянии он выглядел симпатичным.
Однако когда она вошла в комнату, интуиция подсказала ей, что если она хочет произвести хорошее впечатление, кокетство и игру на обаяние надо забыть, и она избрала наивную прямоту:
– Месье хочет поговорить со мной? – И охотно добавила:
– Меня зовут Селестиной.
– Да, Селестина, – сказал Трент, оглядывая ее со спокойной, цепкой внимательностью, – Вот что мне хотелось бы услышать от вас… Эта дверь в спальню мистера Мандерсона была открыта, когда вы вчера утром принесли чай госпоже?
– О да, как всегда, месье, – Селестина отвечала с оживленным восторгом. И я закрыла ее, как всегда. Послушайте, месье, это необходимо объяснить… Когда я вошла в комнату мадам из тех дверей… А! Если месье не сочтет за труд выйти со мной, все объяснится само собой. – Она подхватила Трента под руку и потащила его в большую комнату. – Смотрите! Я с чаем вхожу к мадам вот так. Когда я подхожу к ее кровати, справа от меня дверь, всегда открытая, вот так! Вы можете убедиться, что я ничего не вижу в комнате месье Мандерсона. Я закрываю ее, чтобы подойти к мадам, и, конечно, не заглядываю в комнату месье – таков порядок. Вчера было как всегда. Мадам спит как ангел, она ничего не видит в той комнате. Я закрываю дверь. Я ставлю plate au,[1] открываю занавески, готовлю туалет для мадам. Я ухожу – voila![2] Селестина остановилась, усмиряя дыхание и раскинув руки.
Трент, следивший за ее жестикуляцией с нарастающей серьезностью, удовлетворенно кивнул:
– Следовательно, предполагалось, что мистер Мандерсон все еще в своей комнате. Просто никто его не хватился…
– Oui, Monsieur.[3]
– Спасибо, Селестина, я вам очень благодарен.
– О, это пустяки, месье, – сказала Селестина, пересекая вслед за Трентом комнату. – Я надеюсь, что месье поймает убийцу месье Мандерсона. Правда, я не очень его жалею, – добавила она с внезапной жестокостью, кивнув в сторону спальни Мандерсона. Она сжала зубы, и темное лицо покраснело. Английский улетучился из нее.
– Je ne Ie regrette pas du tout, du tout! – кричала она, захлебываясь словами. – Madame – ah! Je me jetterais au feu pour madame! Mais un homme comme monsieur – maussade, boudeur, impassible! Ah, non!.[4]
