Эти его надежды разделяли и Бойко и Захаров, но объяснять заранее командиру и начальнику штаба дивизии, что как можно дольше постараешься их не задействовать, лишнее.
— Что вам по старому знакомству сказать? — Серпилин перевел взгляд с Артемьева на Туманяна. — Как вы какой-нибудь свой батальон хотите подольше в кулаке подержать, так и я. Не дурей вас. Но сражение, как над с вами в академиях учили, складывается не из одного нашего хотения, а еще и из усилий противника воспрепятствовать нам при осуществлении наших хотений. Чего я хочу, знаю, но противник-то обратного хочет — вот ведь какое дело! Отсюда вывод: быть ко всему готовыми, как и всегда на войне.
— Это понимаем, — сказал молчавший до этого Туманян. — Сегодня дали дневку, отдых, а на завтра уже назначили занятия.
— Какие? — спросил Серпилин.
— Те, которых не имели возможности провести в условиях передовой, — сказал Туманян. — Наступление батальона за огневым валом…
— Это правильно, — одобрил Серпилин. И помрачнел от воспоминания.
Шесть дней назад в другой дивизии во время как раз вот таких батальонных учений был убит осколком мины старейший командир полка полковник Цветков, недавно взятый отсюда, из сто одиннадцатой, заместителем командира дивизии.
— Осторожней только, — хмуро сказал Серпилин.
— Приказ читали, товарищ командующий, — сказал Туманян. — Учтем.
В дивизии, как и всюду в армии, знали об этом случае.
Серпилин кивнул все с тем же мрачным выражением лица. То, что учтут, понятно. А что Цветкова уже не вернешь, это все равно остается.
— Тем, кто последнее время без смены на переднем крае был, все же не одни, а двое суток полного отдыха дайте! — помолчав, приказал Серпилин. — Вам самим можно, конечно, и без отдыха. Сколько бы по переднему краю ни лазили, а все же у себя в штабе на коечках спали. А солдаты в окопах. Устали и недоспали за это время.
Серпилин снова замолчал. Если бы высказал свою мысль вслух до конца, сказал бы, что и те, из минометного расчета, который, ударив с недолетом, убил Цветкова, тоже были и уставшие и недоспавшие.
— Скажи-ка мне лучше вот какую вещь, командир дивизии, — после молчания обратился Серпилин к Артемьеву. — И ты, начальник штаба, — повернулся он к Туманяну. — Вот вы два месяца в четыре своих глаза за немцем смотрели. Что он, по-вашему, сейчас из себя представляет? Что вы за ним заметили?
— Все, что замечали, доносили, товарищ командующий, — с недоумением сказал Туманян.
— Все, что доносили, — читали. Или я, или Бойко. Вы о том, чего не доносили, скажите. Перед зимним наступлением вы тоже полтора месяца стояли на переднем крае. И теперь стояли. Какой он сейчас, немец? Одинаковый с тем, осенним, или нет?
— «Языки» сообщали… — начал было Туманян, но Серпилин прервал его:
— Что «языки» сообщали, тоже знаю. Имеет, конечно, значение. Но все же приходится поправку на плен делать. Когда — мешок на голову и к русским на допрос приволокли, у него одно настроение. А пока он там, у себя, — другое. Как они службу несут, по вашим двухмесячным наблюдениям? Какой порядок, дисциплина? Все так же по часам, как раньше?
— «Языков» взяли больше, чем осенью, — сказал Артемьев. — И легче брали. Нелегко, но все же легче.
— Это, согласен, показатель, — сказал Серпилин. — А в остальном?
У Туманяна лицо стало озабоченным. Видимо, перебирал в памяти все, что было за эти два месяца, чтобы как можно точней ответить на неожиданные вопросы командующего.
— Не старайся, Степан Авакович, не вспоминай подробностей. Ответь, что сразу на ум пришло.
— Меньше маскировочной дисциплины стало, — сказал Туманян. — И огневой тоже. В режиме огня нарушения отмечались. А раньше это у них как часы. С подвозом пищи тоже засекали опоздания.
— А я бы добавил, что они теперь больше нервов тратить стали по мелким поводам, — сказал Артемьев.
— Что значит: больше нервов?
— Острей на все реагируют. «Языка» заберем — стрельба не только там, где взяли, а по всему фронту полка. Ночной поиск сделаем, они потом много ночей подряд психуют — чувствуется, нервы натянуты.
— А нервы отчего? — спросил Серпилин. — Оттого, что наступления нашего ждут?
— И оттого, что наступления ждут, и вообще, думаю, устали.
«А мы не устали?» — мысленно спросил себя Серпилин, в то же время подумав, что в словах Артемьева есть важная для будущего наступления истина. Хотя устали и мы и немцы, но усталость эта разная. Мы-устали от перенесенного, от всего того самого страшного, что было у нас уже позади. И эта уверенность, что самое страшное уже позади, при самых разных настроениях у самых разных людей все-таки в конце концов была у всех у нас. А поэтому и усталость у нас была совсем другая, чем у немцев.
У немцев, конечно, тоже накопилась за годы войны усталость, но вдобавок к ней у них была еще и усталость от ожидания будущего. У них-то не было чувства, что самое страшное позади…
Насчет нервов слова командира дивизии верные. Нервы у них натянуты. И это хорошо.
— Сегодня на рассвете три года войны кончились, — вдруг сказал Артемьев.
— Где война застала? Помнится, на Дальнем Востоке? — спросил Серпилин.
