Ей казалось, что она может его научить, как это сделать. Хотя на самом деле она совершенно не знала, что ей надо говорить Синцову, потому что не знала самого главного — как он сам отнесется к тому, что может быть жива его жена, которая считалась погибшей. А вдруг он любил ее больше, чем Таню? И продолжает любить?
До сих пор в глазах Зинаиды — женщины с неудавшейся семейной жизнью — Таня, несмотря на все свои беды, была счастливая. И из-за того, что Таня, оказывается, тоже несчастливая, Зинаида теперь еще сильнее любила ее и хотела помочь ей. Чем помочь, она сама не знала, но, как свойственно людям с сильным характером, считала, что все это должно выйти само собой, потому что это правильно.
Когда Синцов зашел в избу, где сидела за столом Зинаида и писала какую-то бумагу, она, подняв на него глаза, удивилась, как быстро он появился.
— Здравствуй. Уже передали тебе? — Она встала навстречу Синцову.
— Что передали? Ничего мне не передали. Ездил на аэродром, сопровождал, в Москве будут хоронить. На обратном пути заехал… Знаешь, конечно, что у нас?
— Знаю, — сказала Зинаида, подумав про себя! «Я-то знаю, а ты-то вот не знаешь». — Садись. — И, еще не решив, о чего начать про Таню, оттянула время, спросила: — Ты с ним был, когда это вышло?
— С ним.
— И тебе ничего?
— Ничего. Только его одного… И водителю руку.
— Нам так и говорили.
— Так это и есть.
Зинаида больше не спрашивала, молчала, и он был рад этому.
— Тани нет?
Синцов понимал, что Таня могла быть здесь среди дня только по случайности, но все-таки спросил.
— Нет.
— Я напишу ей записку и оставлю у тебя.
Синцов потянулся за полевой сумкой.
— Погоди, — остановила его Зинаида. — Ее вчера ранило. Опасности нет. Ранение не тяжелое, можно считать — легкое.
Он тупо посмотрел на нее, словно еще не поняв, что она сказала. Потом спросил:
— Где она?
— Увезли в тыл. Сама вчера вечером погрузила на летучку. Искала тебя с утра, звонила через дежурного. Когда ты вошел, подумала: он передал…
— Куда? — спросил Синцов, не отвечая на неважное! «звонила — не звонила», «передал — не передал»…
— В спину, — сказала Зинаида. — Осколок гранаты, небольшой. Внутри ничего не задел, ни почки, ни плевры. Вошел сзади, снизу и застрял под ребром. Чувствовала себя хорошо, когда я ее погрузила, температура невысокая. Очень удачное, можно считать, легкое, — еще раз повторила она.
— А почему, если легкое, не оставили на излечение в армии? Почему в тыл?
Зинаида пожала плечами.
— Что, я врать тебе буду? В самом деле легкое. Считается средней тяжести, потому что в таком опасном месте. А по сути, легкое.
— А почему же не оставили? — снова спросил Синцов.
— Так получилось. — Зинаида помолчала и добавила: — Она сама не захотела.
Ответить так было самое трудное — за этим ответом стояло все, что ей предстояло рассказать, а ему узнать.
Но лицо Синцова осталось спокойным. Он услышал именно то, что и ожидал сейчас услышать.
— Когда ее вчера ранило?
— Около двух часов. — Зинаида рассказала все, что знала сама. — Наш генерал велел реляцию написать. На Красное Знамя!
Но Синцов — это было видно по его лицу — про орден пропустил мимо ушей. Думал о другом: значит, до ее ранения не прошло и шести часов с той минуты, когда она там, на Березине, сказала ему о Маше и о том, что им дальше нельзя быть вместе. Все в один день!
— В голове не укладывается, — сказал он вслух.
И в самом деле не укладывалось. Много раз в жизни боялся за нее, а ни вчера, ни сегодня, после смерти Серпилина, просто не приходило в голову, что еще и с ней что-то может случиться.
— Она мне письмо для тебя отдала, — наконец решилась Зинаида. — Еще раньше, перед наступлением, написала, но все с собой носила. А когда прощалась, отдала для тебя… Посиди прочти, я сейчас вернусь. Мне надо уйти.
Ничего ей не было надо, а просто вышла, потому что не хотела и боялась видеть его лицо, когда он будет читать это письмо.
Синцов держал в руках письмо и почти наверняка знал, что в нем. Только написала раньше, чем сказала. «С собой носила…» Убитой быть, что ли, боялась?
Он посмотрел на самодельный, пожухлый, пожелтевший от-клея пакетик с ее письмом и уже хотел вскрыть его, достать письмо, но остановился, пораженный мыслью, что она могла быть убитой. До этого, пока говорил с Зинаидой, все думал про Таню — как она ранена, «нетяжелое, легкое, маленький осколок вошел, застрял…», — а сейчас представил себе, что могла быть убита! И ему бы отдали письмо от нее, уже не от живой, а от убитой.
Осталась здесь или не осталась, и в какой госпиталь попадет, и когда пришлет оттуда номер своей полевой почты, да и в этом письме, что бы она там еще ни писала вдобавок к тому, что уже сказано, — все равно это ничто рядом с тем, что могла быть убита!
С чувством готовности к чему угодно, раз она жива, он разорвал тесно набитый бумагой пакетик, отцепил приклеившийся к обертке уголок одного из листков письма и начал читать.
