И хотя Синцов кивнул, дав ей понять, что уже знает все это, она все равно стала рассказывать ему, какой Павел упрямый и нелепый человек, не понимающий, что там, на фронте, она не принесла бы ему ничего, кроме счастья, а все остальное — ерунда.
По ее голосу чувствовалось, что она отступила, по не смирилась.
— Разве когда человек счастлив, он хуже воюет? — вдруг спросила она. — Тебе это лучше знать!
Это был прямой вопрос, а что на него ответить? Сказать ей: тебе нельзя быть на фронте с Павлом! А Тане со мной — можно. Ты не умеешь себя там вести, не умеешь и не сумеешь! А Таня умеет. Как это сказать ей в глаза? Как взять на себя такую смелость — судить чужую жизнь да еще ставить при этом в пример собственную?..
— Чего молчишь? — спросила Надя. — Думаешь, как выкрутиться, чтобы и меня не обидеть и Павла не подвести?
— Вот именно. Об этом и думаю.
— Ну и что надумал?
— Ничего не надумал. Вы с ним живете, вы с ним и разбирайтесь.
— А ты смелый! — Надя поглядела на него так, словно он сказал ей что-то удивительное. — Другие со мной боятся так разговаривать.
— А я вот почему-то не испугался. Ты уж извини.
— Наоборот, люблю, когда меня не боятся. Привыкла, что мужики передо мной хвостами виляют по первому требованию. Берегись, будешь и дальше такой храбрый, как бы не влюбилась!
Она мимолетно улыбнулась собственным словам, как чему-то, что несбыточно лишь оттого, что она сама сейчас не допускает такой возможности, и снова спросила про Павла:
— Расскажи мне, как ты его в предпоследний раз видел.
Синцов пожал плечами:
— Так это уже когда было, почти полгода назад, и притом мельком.
— А я его еще дольше не видела. Ни мельком — никак. Мельком или не мельком, все равно расскажи мне, как это было.
Синцов рассказал, как это было. Как его послали к командиру дивизии, чтобы передать пакет, в котором содержалось приказание о передислокации. Пакет требовалось вручить лично командиру дивизии. Но Артемьева в штабе дивизии не оказалось: с утра уехал в один из своих полков на занятия.
— Какие занятия? — спросила Надя.
— Ну какие занятия? В данном случае получили пополнение и учили его наступать за огневым валом.
— Что значит за огневым валом? — снова спросила Надя.
— За огневым валом — значит: ведут огонь несколькими батареями и наступают так, чтобы пехота шла вслед за этими разрывами в двухстах — двухстах пятидесяти метрах, не отставая.
— А когда учение, как стреляют, холостыми?
— Почему холостыми? Обыкновенными, боевыми.
— А если вдруг что-нибудь… Если не долетит?
— Убьет людей. Не должно быть недолетов. На этом все и построено.
— Ну, ладно, — поморщилась Надя. — Как же ты его увидел?
— Увидел в поле. Он шел в цепи, вместе с солдатами. Я пошел вслед за ними и, когда догнал, вручил ему пакет. К этому времени как раз дали отбой.
— А какой он был?
Синцов рассмеялся:
— Главным образом грязный. Снег выпал и сошел, наступали в грязи по уши. Какой у него вид был? В комбинезоне, весь грязью забрызганный. Я подошел, доложился, он повернулся, платком утерся. Потом из фляги руки помыл, прежде чем пакет взять. Наверно, пока занимались, где-нибудь споткнулся, упал на руки.
— А он что тебе сказал?
— Принял пакет, расписался и сказал: «Можете ехать».
— И все?
— Пока расписывался на пакете, спросил про Таню — жива, здорова ли?
— А про меня не сказал тебе, что ездил ко мне в Москву?
— Видимо, не успел. Только теперь это от него услышал. А тогда была такая обстановка: вручил пакет — и мотай дальше, в следующую дивизию!
— И все?
— Все.
— Надоела тебе своими расспросами?
— Есть немножко.
— Мы, бабы, в этом смысле глупее вас, мужиков. Вам достаточно про нас знать, что мы живы-здоровы. А нам, если любим человека, мало этого. Мы все себе хотим представить: как он выглядит, как встает, как ложится, как сидит, как ходит, какое у него выражение лица, когда про нас вспоминает. Поэтому и расспрашиваем вас так по-глупому. Таня твоя, думаешь, другая? Такая же самая! Я так за вас обрадовалась, когда прочла в письме Павла, что у вас теперь дочь! Таня мне тогда, в ту зиму, очень понравилась. Просто на редкость!
Она подошла к стоявшему у стены большому серванту, выдвинула ящик и поманила Синцова:
— Иди посмотри. Наверно, никогда не видел такой прелести.
Синцов подошел, не понимая, зачем она его зовет. А когда понял, не знал, что сказать. Да и некуда было вставить слово. Она продолжала говорить, не останавливаясь ни на секунду:
— Это теперь все твоей дочери! Когда я в сороковом году вышла за Козырева и ждала ребенка, он попросил — у него товарищи летали за границу
— привезти приданое. Так все и лежит с тех пор. У меня на седьмом месяце…
Она резко повела рукой, объяснив этим жестом, что с ней произошло.
— Не люблю этого слова… Врачи сказали: из-за того, что до этого сделала подряд несколько абортов… Может быть, и так, только не уверена, что это заслуженное наказание…
Она усмехнулась:
