Он увидел ее еще издали, в конце аллеи. Она шла так, словно боялась встретить его, хотя для этого и приехала. Но, увидев, заторопилась навстречу, а последние несколько шагов не прошла, а пробежала и ткнулась ему в грудь лицом.
— Извините меня! — не сказала, а выдохнула.
Из-за силы владевшего ею напряжения шепот этот был как крик.
Серпилин погладил рукой ее соломенные, жесткие, сожженные на концах перманентом волосы и без раздумий сказал первые пришедшие на ум слова:
— Буде плакать-то! Какая у тебя вина передо мной? А того, кто помер, уже не воротишь; значит, и перед ним — без вины.
Жена сына оторвалась от Серпилина, вытерла рукою свои заплаканные и переплаканные глаза, в которых уже и слез-то не было, — наверно, ревела и дома и по дороге, — и стояла перед ним теперь, как виноватая девочка, беспомощно шмыгая носом и по-солдатски, по швам, опустив руки.
Стояла стройная, тощая, с выпиравшими из-под вязаной кофточки ключицами, перемученная, бледная, с искусанными широкими губами и с синевой под глазами от слез, или бессонницы, или от всего вместе.
— На кого ты похожа! — сорвалось у Серпилина. — Зачем и для чего себя так доводишь? Стараешься доказать ему, что старше него на шесть лет?
— А я, думаете, ему не говорила? Я ему с самого начала доказывала.
— Сколько б ни доказывала, а, видать, не доказала, — улыбнулся ее горячности Серпилин. — Красивая женщина, все у тебя есть, что надо. Можно у нас при входе вместо этой, гипсовой, с веслом, поставить, даже лучше ее будешь. Он на тебя любоваться должен, а ты до чего себя довела?
— Не об этом мои мысли, — сказала она полуудивленно-полуобиженно.
— Как не об этом, раз замуж за него выходишь? Как раз об этом у тебя и должны быть мысли. О чем же еще? Пойдем в дом, поговорим. Чего мы тут стоим?
— Давайте лучше здесь сядем. — Не дожидаясь Серпилина, она первая устало опустилась на скамейку.
— Торопишься, что ли? — спросил Серпилин, садясь на другой конец скамейки.
К его удивлению, она кивнула.
— И куда ж спешишь?
— Мы в загс с ним идем расписываться. Он настоял, чтоб сегодня.
— И правильно сделал. Завтра чуть свет в дорогу. Чего ж ты другого от него ждала?
— Хотела до этого поговорить с вами.
— Давно могла бы.
— Не могла я… раньше. — Она закусила губу. — Стыдно было перед вами, потому что сама ему на шею кинулась. Он перед вами ни в чем не виноват. Только одна я.
— Слушай-ка, Аня. — Несмотря на искусанные губы и синяки под глазами, ее лицо в эту минуту полного душевного самоотвержения все равно казалось Серпилину прекрасным. — Не обижайся, если спрошу у тебя одну вещь.
— Спрашивайте чего хотите, — сказала она, все с той же готовностью к самоотвержению.
— Когда ты за моего Вадима выходила, у тебя до этого никого не было?
Она покраснела и посмотрела ему в глаза.
— Нет. — И вдруг вскрикнула от собственной догадки: — Не мог он вам этого сказать про меня!
— А он ничего и не говорил. Я сам тебя спрашиваю, — сказал Серпилин, после этой вспышки уверенный, что она сказала и будет говорить ему правду.
— И за то время, пока с Анатолием не встретились, тоже никого не имела?
Она ничего не ответила на это, только слезы выступили у нее на глазах, и она сердито вытерла их ладонью.
— Вот видишь. Вадим у тебя был первый в жизни. Анатолий — второй. А ты у него, насколько понял, вообще первая. О чем ты говоришь? О каких своих винах? Вот уж истинно солдатская жена, какую только пожелать можно. Был бы у меня второй сын, лучшей бы для него не искал. И Анатолий твой может считать, что в сорочке родился.
Серпилин сказал все это, желая поднять ее в собственных глазах, никак не думая, что именно от этих слов она и расплачется.
Он смотрел на нее, ждал, когда она кончит плакать, и думал о себе, что, наверно, так горячо доказывал ее правоту еще и потому, что это было самооправданием для него самого, для человека, который в свои пятьдесят лет, после долгой и хорошо прожитой жизни с хорошей женщиной, оказывается, с трудом может жить один и всего через полтора года после ее смерти не только готов любить другую женщину, но и плохо себе представляет, как будет существовать без нее.
В том, что происходило между облегченно плакавшей сейчас рядом с ним на скамейке Аней и ее двадцатилетним Анатолием и между двумя уже немолодыми людьми — им и Барановой, — при всех различиях было и сходство. И состояло оно в том, что людям плохо жить в одиночку, что они не умеют и не хотят этого делать, хотя иногда притворяются перед другими или перед самими собой, что и умеют и хотят…
— Как у тебя дела на работе? — спросил Серпилин у Ани, когда она отплакала свое и остановилась.
— Без перемен. Девушки хорошие, привыкли друг к другу. Меня уважают… Что бригадиром стала, я вам еще зимой писала…
Она помолчала, припоминая, что бы еще рассказать ему, потом вздохнула:
— Одной прошлую неделю про брата из Крыма прислали: пропал без вести. Если бы, как раньше, отступали, а то ведь наступали, как же так — без вести?
Объяснять ей, почему и во время наступления люди тоже пропадают без вести, было бы долго. Да и требовались ли сейчас эти объяснения?
Серпилин промолчал и спросил!
