День был такой невообразимо длинный и столько в нем всего было, что даже смерть Талызина, которая в другой день продолжала бы казаться только что, вот-вот случившейся, отодвинулась далеко назад, и воспоминания о ней столько раз за день были прерваны разными соображениями, приказаниями, докладами, что тоже казались уже давними. Война пошла дальше и с каждым часом все больше заставляла думать о другом, а не о том, завернутом в плащ-палатку, что было раньше Талызиным…
Бойко прямо с порога встретил Серпилина докладом, что мост наведен, а плацдарм за Днепром Кирпичников продолжает расширять.
Известие – самое важное за день. Если уж у Бойко откровенная радость на лице – а это бывает раз в год по обещанию, – значит, и он ждал с нетерпением! И, чтобы как можно раньше получить это донесение, в течение всего дня, как безотказный насос, качал отсюда, сзади, туда, вперед, и технику, и людей, и транспорт, и приказы, и напоминания.
– Мост навел, а техника прошла у него по этому мосту? – спросил Серпилин.
– Об этом не доносил.
– Свяжись с ним, спроси.
– Зачем его зря от дела отрывать, Федор Федорович, – возразил Бойко. – И без того ясно: раз навел мост, значит, и технику по нему переправляет.
– Тебе ясно, мне ясно, а может быть, кому-то и не ясно, – сказал Серпилин. – Прикажи, чтоб соединили. И пока соединяли, спросил: – Из штаба фронта много было звонков?
– Не дергали, все в норме, – сказал Бойко. – Только последний звонок малоприятный. Переспрашивали, сколько пленных и сколько трофеев за день. Наверно, для итоговой фронтовой сводки хотели бы выжать из нас побольше. Недостает для эффекта.
– Что ответил?
– Ответил: сколько есть – столько есть. Пленных можем только взять, родить не можем.
– Ничего, – сказал Серпилин. – Еще не захлопнули их. Захлопнем, все наше будет!
Бойко взял трубку. На проводе был Кирпичников.
– Сами будете с ним говорить? – прикрыв трубку рукой, спросил Бойко.
– Сам.
На вопрос «Что переправлено?» Кирпичников ответил:
– Два дивизиона тяжелой артиллерии уже на том берегу, а третий на мосту.
– Раз так, других вопросов нет, – сказал Серпилин. – Осталось поблагодарить тебя за мост. Командира отдельного понтонно-мостового батальона представь к награде сегодня же. А то заберут от нас и не получит должного. Об остальных сами не забудем. Желаю успеха.
Серпилин положил трубку, но, прежде чем докладывать командующему фронтом, приказал соединить себя с командиром левофлангового корпуса Ворониным, у которого сегодня не был…
Когда на исходе пятых суток белорусского сражения командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Буш был снят со своего поста, назначенный вместо него фельдмаршал Модель сразу же вылетел в Бобруйск, в штаб окруженной девятой немецкой армии, еще надеясь предотвратить катастрофу.
По иронии судьбы ровно за три года до этого, двадцать восьмого июня тысяча девятьсот сорок первого года, тогда еще не фельдмаршал, а генерал-лейтенант Модель, командир третьей танковой дивизии, прорвав русский фронт, первым ворвался в тот же самый Бобруйск.
Теперь, через три года, совершив свой рискованный полет в Бобруйск и с трудом выбравшись оттуда, Модель вынужден был начать свою деятельность с приказов отступать, оставлять города и любой ценой вырываться из окружения.
В наших войсках в это утро, двадцать восьмого июня, еще не знали ни о замене генерал-фельдмаршала Буша генерал-фельдмаршалом Моделем, ни о первых приказах нового немецкого командующего.
Зато знали другое, вполне очевидное, что, прорвав оборону немца, уже пятые сутки идем вперед по двенадцать – пятнадцать километров в день и что немцу приходится плохо. И это чувство, что немцу плохо, постепенно становилось всеобщим, сверху донизу.
Серпилин, выехавший утром с командного пункта в войска, не только разделял это чувство, которое у него, как у командующего армией, опиралось к тому же на огромное количество разнообразной информации, но и был счастлив им, и испытывал прилив уверенности, что и дальше все должно пойти как нельзя лучше. Надо только ни в коем случае не дать немцам оторваться. Это – самое важное, даже важней, чем то, через сколько именно часов освободим Могилев.
Вчера вечером отрезанные в Могилеве немцы отвергли наше предложение – сдаться. Ответили молчанием. А вслед за этим совершили две попытки прорваться из Могилева сначала по Минскому, а потом по Бобруйскому шоссе, которые седлала с запада подвижная группа. Сегодня можно было ожидать и новых попыток вырваться и дальнейшего ожесточенного сопротивления в самом городе.
Хотя командование фронтом и требовало как можно скорее покончить с Могилевом, Серпилин представлял себе, что если немцы там, в Могилеве, будут драться до конца, то при всем нашем старании на их полную ликвидацию в уличных боях может уйти и день и два. Город есть город, а Могилев – город губернский, и в нем, особенно в центре, много и крепких старых домов с толстыми стенами, и подвалов, и всяких иных возможностей, чтобы драться – была бы решимость!
