«Сам за меня решил – и куда поеду, и когда выеду, и за сколько буду. Даже и не подумал спросить меня, хотя я и командарм. Ума война прибавила, а характера не изменила».
– Он как раз там, где тебе надо, – в левофланговой дивизии в триста пятой, командный пункт – роща, южней Дятькова. – Батюк положил трубку. – Обедать не приглашаю. Время раннее – вам недосуг и у меня работа. Завтра у вас в корпусе или в дивизии пообедаем, если покормите» Приеду прямо с утра, к девяти.
– Разрешите… – Серпилин приподнялся, подумав, что разговор окончен и надо прощаться.
Но Батюк задержал его:
– Погоди. Мне в десять ровно к начальнику штаба работать идти; еще двенадцать минут имеем поговорить на вольные темы.
«Вон как, – подумал Серпилин. – Раньше у него это не было заведено. Удобно или неудобно для дела, а считал, что все идти и все тащить должны только к нему, раз он первый. Это новость!»
– Был вчера у вашего соседа слева, дал ему разгон, – сказал Батюк. – А знаете, за что? По тылам у него проехал – кругом медали блестят! Чем от войны дальше – тем больше! А когда в двух его полках людей построил, вижу, во всем строю ни у солдат, ни у сержантов наград нет. На двадцать человек – одна! Стал спрашивать: оказывается, больше половины давно воюют! А почему наград нет – дело известное: большей частью госпитали помешали! В госпитале награда не каждого офицера догонит, что говорить о солдате! Но… – Батюк вдруг, может даже незаметно для себя, так повысил голос на этом «но», что Серпилин понял, как он вчера разносил соседа слева. – Здесь-то время было! Здесь-то второй месяц стоим! Себя-то небось не забыли, наградных листов целые горы понаписали! А солдат молчит, свет не застит! Где же тут о его награде вспомнить! – Батюк посмотрел на Серпилина и, все еще не выйдя из вчерашнего возбуждения, громко, с угрозой сказал: – Завтра у тебя по полкам поеду… Смотри! Если и у тебя так же – при всех пристыжу!
– Возможно, и у нас есть промахи, – спокойно сказал Серпилин, подумав про себя, что есть и даже наверное. – Будем исправлять.
Батюк сердито посмотрел на него, но вспомнил, что Серпилин только что вернулся в армию.
– С тебя взятки гладки. Ты сам из госпиталя, – миролюбиво сказал Батюк, вместо того чтобы повысить голос, как собирался. – Но ты все время был, – повернулся он к Захарову, – с тебя и спрос. Если такая же картина, как у соседа, – достанется тебе на орехи! И смотри: после моего предупреждения мне там товар лицом не выстраивай, кто с медалями – тех вперед! Меня не надуешь!
– А вот это вы зря, Иван Капитонович, – сказал Захаров.
– Там зря или не зря, а предупреждаю.
– А я говорю, это вы зря, Иван Капитонович, – повторил Захаров, в пределах допустимого, но все же достаточно заметно для Батюка повысив голос.
– А ты теперь поменьше говори, побольше слушай, – сказал Батюк.
Пожалуй, слово «теперь» сорвалось у него помимо воли. Просто от воспоминания о том, как Захаров раньше, в армии, во время их споров, бывало, и стоял на своем, и оставался при своем. Слово «теперь» значило, что
– А ты тоже хорош, – обратившись к Серпилину, чтобы как-то выйти из этого молчания, заговорил Батюк о том, о чем сегодня не собирался. – Смотрел список руководящих кадров, вижу, кого же он себе в замы подобрал! Генерала Кузьмича! Нашел себе, понимаешь, зама, не мог подобрать помоложе да пограмотней. Думаешь, если некуда его на войне деть, так надо к себе взять?
– Ничего, он нам обедни не испортит, – сказал Серпилин.
– Раз уж дали ему по старости лет генерал-лейтенанта, так и отправили бы командовать суворовским училищем! Самое ему место. И остатки здоровья бы там сохранил! А то опять на фронт полез, понимаешь, и опять, как на грех, у меня оказался.
– Практически все же у меня, – не удержался Серпилин.
– Он у тебя, а ты у меня.
Серпилин хотел было сказать, что независимо от их разных мнений о Кузьмиче заместитель командующего особой погоды в армии все же не делает, но вовремя вспомнил, что Батюк еще недавно сам сидел на такой же должности, только во фронтовом масштабе, и, чего доброго, примет это на свой счет.
– Как его здоровье-то? Подставки хоть держат? – спросил Батюк, смягчаясь от молчания Серпилина, потому что ему на его характер молчание чаще всего казалось знаком согласия.
– Чувствует себя неплохо, – сказал Серпилин. – Кроме прочих обязанностей, возложили на него наблюдение за оперативной маскировкой. Сам летает, смотрит сверху – как с точки зрения немцев, – не видать ли у нас чего, нет ли нарушений. Уже двенадцать часов налетал. Вчера докладывал.
– Только этого не хватало, еще и летает! Скажи ему, пусть завтра не прячется, хочу его в натуре посмотреть, какой он теперь есть. – Батюк встал.