Серпилин промолчал. Вспомнил сегодняшнее истомленное лицо Львова и подумал: конечно, и его заслуга, и немалая, наверное. Нравится или не нравится тебе человек, а надо быть к нему справедливым, тем более на войне.
Проработав с Бойко еще около часа и сказав ему, что вернется в двадцать два тридцать, Серпилин пошел к себе.
Рабочий день начался рано – с пяти утра – и продолжался больше четырнадцати часов, но дел оставалось еще много. Он приказал соединить себя с двумя командирами корпусов, чтобы доложили об исправлении недоделок, которые были им замечены сегодня во время поездки. Потом выслушал вызванного за этим же начальника инженерной службы армии, или, как это по-старому называлось, начальника инженеров полковника Соловьева. Соловьев был военным инженером еще в первую мировую войну и не принадлежал к числу тех, кто спешит доложить, что у него все в порядке. Все, что было запланировано сделать к началу наступления, он сделал; сделал и сверх этого, по своей инициативе. И недоделки, на которые обратил его внимание Серпилин, тоже исправил, Но сам все еще оставался недоволен инженерным обеспечением предстоящей операции и после доклада, уже уходя, не удержался, сказал:
– Нам бы еще трое суток, товарищ командующий… Или хотя бы двое.
– Ишь чего захотел, – усмехнулся Серпилин. – Теперь нам не трех суток, а трех часов сам господь бог не добавит.
После начальника инженеров явился начальник разведотдела. Что ночью в тылу у немцев было отмечено много взрывов, сообщала и артиллерийская звукометрическая разведка и авиаторы-ночники, засекшие свыше десятка пожаров. Но сейчас начальник разведотдела пришел с картой, на которой он, согласно последним данным, поступившим из штаба партизанского движения, пометил в полосе будущего наступления армии все пункты, где за минувшую ночь были произведены диверсии на железных дорогах в тылу у немцев.
– Надрезали им уже вены, – сказал начальник разведотдела, человек молодой и любивший образные выражения. – А нынешней ночью разрубят им все движение – ни взад, ни вперед!
– Ну, все не все, – сказал Серпилин. – На войне ведь так: один рубит, другой чинит. Так у нас, так и у немцев. Но если таким путем сократят у них хотя бы на треть пропускную способность железных дорог – огромное дело сделают! Даже затрудняюсь назвать меру нашей благодарности товарищам партизанам!
Отпуская разведчика, посмотрел на него медленным взглядом. Так уж оно обычно бывает перед началом операции – в последний раз смотрят таким взглядом разные начальники, каждый на своего разведчика, и думают: сколько процентов его предсказаний исполнится и сколько нет? И с какими допусками ты на них положился? Какой была мера твоей веры и неверия в том окончательном сплаве расчета и риска, который заложен в плане всякой операции?
Разведчик выдержал медленный взгляд Серпилина и не стал вдруг высказывать всякие дополнительные соображения, на которые тянет в таких случаях не уверенных в себе людей. Выдержал взгляд и, продолжая радоваться тому, что узнал от партизан, поднялся с места и встряхнулся, как утка, – молодой, толстенький и веселый.
Отпустив его, Серпилин позвонил командующему воздушной армией, с которым когда-то учился на командном факультете Академии Фрунзе.
– Как, тезка, – спросил Серпилин по телефону (командующего воздушной армией тоже звали Федором), – что слышно у Костина? Не переменил он своих намерении?
«Костин» по разработанной для наступления кодовой таблице был псевдоним командующего дальней бомбардировочной авиацией.
– Не переменил. И навряд ли уже переменит. Будет работать, – ответил командующий воздушной армией.
– И у тебя все здоровы, никто не заболел?
– У меня все здоровы, болеть не привыкли, – усмехнулся авиатор. – До скорого свидания…
Уже позвонив, Серпилин мысленно обругал себя за это.
Звонок авиаторам – лишний звонок, а все же не удержался, позвонил! Ничего не попишешь. Чем ближе к делу, тем сильней беспокоишься. И как ни держи себя в руках, все равно это внутреннее беспокойство найдет действительный выход только завтра, в самом сражении.
Серпилин посмотрел на часы. Захаров все еще не звонил. Наверно, был в дороге. До прихода Никитина оставалось несколько минут.
Серпилин оглядел рабочий стол. Как ни странно, на нем ничего не оставалось. Все, что к этому времени было намечено сделать, было уже сделано.
«А вообще-то война в голове помещается, только когда ее по частям берешь, – подумал Серпилин, устало заводя обе руки за голову и несколькими движениями – взад и вперед – пробуя, не болит ли сломанная ключица. – Сейчас об одном подумаешь, потом о другом, потом о третьем, потом о четвертом. И так вот день за днем, год за годом мозг забит всем этим – то одним, то другим, то третьим, одно за другое цепляется, одно другим движется… А если бы взять все, что пережито, да обо всем сразу подумать: что она такое, война, из чего состоит? Голова лопнет! Никакие обручи не удержат».
– Входи, – сказал он навстречу появившемуся в дверях домика полковнику Никитину. – Садись. Рассказывай, какие у тебя секреты.