Путь наш пролегал теперь по самому краю ущелья. Вдруг толкнул меня Сивка, сшибся камень под моей ногой, я и вздохнуть не успел, как повис над глубоким обрывом, держась за поводья. А лошаденка хлипкая, давно силы порастратившая, и копыта у нее скользят на щебне. Как сверзится Сивка, так и Каурка не выдержит, упадет вместе с девкой.
— Живи как-нибудь, — крикнул я ей и отпустил поводья. Не слетел отвесно вниз навстречу дну, а заскользил по склону. Но таково лишь мучительнее было. Острые каменья кромсали халат, бешмет и рубаху, добираясь до беззащитного тела. Только чахлое деревцо, проросшее между глыб, задержало меня, прежде чем стряхнуть вниз.
Дно ущелья густо заросло жестколистными смоквами и их ветви смягчили мое падение.
Когда вынул лицо из сухой листвы, то перво-наперво увидал копыта нетерпеливо переступающей лошади. И так она ногами перебирает, что сразу видно — неусталая. Какая же сбруя у нее богатая, самоцветами и позолоченными бляшками украшенная. Чепрак расшит серебром и золотом, стремена серебром окованы, грудь оборонена броней с узорчатой насечкой. А всадник, сидящий на лошади, изряден телом и облачен в красивый доспех из подвижных пластин, именуемый «четыре зерцала».
Иного оружия, кроме кинжала, осыпанного драгоценностями, и небольшой булавы, у всадника нет, будто полагается на какую-то иную защиту. А личина шлема у него поднята, отчего виден нос его с хищно вырезанными ноздрями и большие раскосые глаза. И нет благолепия на челе его, чем он разнится весьма с моим князем.
Знатен был сей всадник и окружала его большая вельможная свита. Вся в богатых доспехах с золотой насечкой и шишаках с красными яловцами наверху. За свитой стояла дружина конных латников с длинными пиками.
Отчего-то взбрело мне сейчас в голову словцо «пулемет». Хоть и забыл я, что оно означает, однако почувствовал полезность «пулемета» при встрече с таковой силищей.
— Что-то пало на землю перед носом моего коня, наверное слива, — молвил знатный всадник.
Кто-то из свиты крикнул мне:
— Перед тобой нойон Джебе, темник, правая рука и младший брат Великого Хана, да хранит его Небесная Сила и милость Аллаха.
— Аллах всемилостивый, сохрани владыку Джебе, дай здоровья его жилам и членам, пусть украшает Монголистан во веки веков яко яркая звезда. Да примет великий владыка то, что я доставил ему издалека.
— И что же ты доставил мне издалека? Сундук, набитый брильянтам, яхонтами и другими драгоценными каменьями?
— У недостойного раба Твоего Могущества есть многозначительные сведения о тайных желаниях и намерениях султана Франгыстана. Господин, прошу, выслушай меня с благоволением. Султан Виллизад, ложно прося союза, подлинно готовит нападение на Великого Хана и объявляет себя единственным наследником Чингиса и Бодончара. Да сгорит мой дед в могиле, коли я солгал.
Нойон Джебе сразу помрачнел и из глаз его выглянула смерть.
— Я сейчас велю рассечь тебя, аспид, на сто равных частей, — сказал нойон.
Сто частей, почему так много? И можно не сомневаться, что они будут действительно равными — палачи в восточных улусах знают свое дело.
— Что ты, червь, можешь показать в подтверждение своих дерзких слов?
— Прости меня, великодушный владыка, но сейчас ничего. Мне нужно найти своего коня, а в его седельной суме лежит яса султана Виллизада. Еще потерялась ведьма, дочь Иблиса, одна из тех, коими владыка Франгыстана хочет прельстить ваших нукеров.
— А парочка джиннов у тебя не потерялась? — по мясистому лицу нойона, как ящерица, поползла усмешка.
— Повели, господин, обыскать местность над этим ущельем.
— Ты мне приказываешь, собачий кал? Значит, это я теперь недостойный раб, а ты мой господин?
Ближний к нойону воин потянул кривой широкий клинок из ножен. Уже окрылилась душа моя, готовясь отлететь — молитесь за нее святые заступники. А я ведь с самой Пасхи не исповедался, не постился, ел пищу срамную…
Булатный клинок охотно вышел из устья ножен. Нукер улыбнулся, показывая, чтоб я не боялся, он убьет меня быстро.
— Вы, восточные монголы, заносчивые и высокомерные нравом. Никогда вам не совладать с султаном Виллизадом, — дерзко заговорил я, понимая, что, скорее всего, обрекаю себя на страшные пытки: медленное раздавливание камнями, скармливание крысам или раздирание железными крючьями.
Джебе-нойон раздул ноздри.
— Что ты хочешь сказать, червь?
— И самый приближенный к тебе воин, о могучий повелитель, не выстоит в бою против меня, простого ратника из западных улусов.
Нойон куснул губу, видимо от избытка гнева, и что-то приказал воину, уже обнажившему клинок. Тот покинул седло своего рослого коня и встал на землю, играя могучими мышцами.
— Осилишь моего батыра в поединке, значит, Аллах благоволит тебе, тогда велю я обыскать здесь каждую щель и рытвинку, — молвил нойон. — А не осилишь, мои воины сдерут с тебя кожу, вначале с рук, потом с ног, потом со спины и так далее. Понял, да?
— Чем же мне сражаться, господин?
— Коли ты простой ратник, так бейся дубиной.
И мне швырнули в руки ствол тощенького деревца, какое только что срубили секирой.
