Если запомнили, в Карловы Вары приехал я в конце декабря и вскоре, через несколько дней, встречал там пришествие Нового года. Час ужина был перенесен — поближе к торжественному событию — в зале, где нам крутили фильмы, освободили место для танцев, и начался новогодний бал. Дамы воспряли, мужчины взбодрились, воздух наполнился электричеством. Нервный подъем, необычная легкость, необъяснимые ожидания. Грянула музыка и — понеслось!
В маленьком городе, некогда ставшем известным европейским курортом, но сохранившем свою опрятность и свой провинциальный уют, в зале отеля со звонким именем звенела прельстительная мелодия, сыпались звучным густым дождем шумные праздничные синкопы, кружились — сначала неспешно, чинно, точно приглядываясь друг к другу, потом все смелее и раскрепощенней — недавно сложившиеся пары. Во все убыстрявшемся знойном ритме порхала, летела, стуча каблуками, съехавшаяся из разных углов и очагов своей сверхдержавы ее провинциальная знать. Впрочем, разбавленная и украшенная двумя-тремя столичными семьями.
Во время паузы между танцами я с удивлением обнаружил: Княгиня шествует в нашу сторону. Плавно, едва заметно покачиваясь — музыка в ней еще не смолкла, — привычно храня свою гордую стать. Но еще больше я изумился, когда она подошла ко мне и, тихо мерцая своими синими, почти неподвижными очами, взглянула на стул, стоявший рядом, учтиво спросила:
— Вы разрешите?
Это контральто с хрипотцой мне показалось странно знакомым.
Быстро привстав, я сказал:
— Разумеется.
Она присела, небрежно бросила:
— Вы ведь Дьяконов. Павел Сергеевич. Я не ошиблась?
— Нет. Именно так.
— Мы знаем друг друга. Правда — заочно. Меня зовут Альбина Григорьевна. Не вызывает ассоциаций?
Имя-отчество это я слышал. Да. Безусловно. Где и когда?
Альбина Григорьевна усмехнулась.
— Вы еще помните дело Самарина?
Так вот она — козырная дама! Ей и сегодня не слишком трудно обрушить дом, помутить рассудок. Можно понять, почему Самарин думал тогда не о том, что ждет его, думал о той, кого не увидит.
Она негромко проговорила:
— Могу лишь представить, как вы поразились, когда я отказалась воспользоваться возможностью, предложенной вами. Не захотела ему отправить хоть несколько ободряющих слов. Дать знать ему, что он не забыт. Но я решила, что для него так будет лучше. Не улыбайтесь. Гораздо легче утратить жизнь, в которой нет места ни чувству, ни памяти. Такая жизнь немного стоит. Расстаться с нею не так ужасно.
Я отозвался:
— Не убежден. Приятней думать, что жил недаром.
Альбина Григорьевна покачала надменной княжеской головой.
— Он был другой. Он был неспособен разумно воспринимать наш мир.
Не знаю, что на меня напало. Я повторил:
— Не убежден.
Она нахмурилась, сжала пальцы. Синие глаза потемнели.
— Печально, если я ошибалась.
Я виновато развел руками:
— Земля — драматическая планета. Однако мы с вами на все готовы за лишние полчаса на земле.
Эта жестокая убежденность созрела во мне еще в юные годы, и несколько встреченных самоубийц нисколько ее не пошатнули.
Она шепнула:
— А что после них?
— Белый коридор. И безмолвие.
Альбина Григорьевна усмехнулась:
— Спасибо. Вовремя подсказали. Ну что же, не поминайте лихом.
Но перед тем как меня покинуть, она неожиданно обронила:
— Понять невозможно, зачем он родился. Одни называют его негодяем, другие — сумасшедшим.
— А вы?
Она сказала:
— Он был безумец, но вовсе не сумасшедший, нет. Большая разница. Он — несчастный. Нелепый. И везде — неуместный.
Поднявшись, отодвинула стул, с мягкой улыбкой проговорила:
— Благодарю вас за эту беседу. Всех благ вам. Еще раз — спасибо. Прощайте.
Гремела музыка. Пары кружились. И мысли мои кружились тоже, вразброд, сменяя одна другую, не в лад залихватским веселым ритмам. Какие-то короткие вспышки, размытые полузабытые лица, чужие невнятные голоса. И все, что возникало в сознании, было мучительным и опасным, похожим на внезапный ожог.
То видел я снег на московских улицах, грязный, затоптанный башмаками, то море без конца и без края, пылающее закатной бронзой, подсвеченное зеленым лучом. Мелькнула кривая усмешка Самарина, я, с поразившей меня отчетливостью, услышал надтреснутый басок:
— Я не ребенок. Скорей бы все кончилось.
Но тут же лицо его вновь исчезло, осталась нелепая досада. Было обидно, что мне не под силу понять ее истинную причину.
Какое тяжелое новогодье в ухоженном игрушечном городе, танцующем на обломках столетья… Зачем привелось мне в такой сумятице, в бессвязной душевной неразберихе, к тому же еще за бугром, в одиночестве, отметить смену календарей? Чего я жду от этого года? Да ничего от него не жду. Все уже было и завершилось.
И вдруг мне стало яснее ясного, что дело не в оставленном доме, не в том, что я — один на пиру, что пялюсь на чужое веселье. Я отродясь не искал ни общества, ни многолюдья, ни суеты. Успешно сам с собой управлялся.
Нет. Дело в другом. Сейчас я простился — и навсегда — с синеглазой Княгиней по имени Альбина Григорьевна. Она оборвала наш разговор, ей стало не по себе, некомфортно. Еще одно нелюбимое слово.
