И Вайговат, уже выросший из боевого возраста, полетел на утес. А Кокшавуй, которому в голову и пришла эта диковатая – особенно для зрелого мужа и пивовара, сроду не волховавшего над предметами крупнее шишек хмеля, – мысль, настоял, что будет помогать. Сам уж не зная как и чем.
Так и не узнал: Вайговат, не ответив, побежал к нацеленному в грозу выступу посреди площадки, обмотал его силовым стеблем, вернулся на обращенную к Юлу сторону и замер, время от времени поглядывая за край.
Кокшавуй заглядывать не решался, боялся сорваться: коленки еще мелко и не в лад подрагивали после полета. Он подождал немного, вытер лицо от дождя, который заливал глаза и рот, затекал в уши и собирал косы и складки одежды неприятными валиками, поёжился и снова закричал:
– Чего ждем-то? Жить здесь собрались?
– Умирать! – гаркнул в ответ Вайговат, не умевший ни петь, ни шутить.
Кокшавуй кивнул, уперся ногами покрепче и пробурчал:
– Предупредить не забудь, сынок.
Намотал силовой стебель на дрожащий кулак и запел про Сидуна – чтобы тот готовил баню. Отец замерзшим придет.
– Лети над лесом, – велел Юкий и зачавкал прочь.
Эврай мотнул головой. Юкий остановился, будто смог услышать еле заметный шорох ворота о шею сквозь рев дождя, хлюпанье грязи и крики, крики, крики со всех сторон.
Крыло уже почти зарастило дыру под заплатой и жадно досасывало медово-солевое питание из туеса, найденного в куче брошенных на берегу припасов, которые никто не захотел нести. Припасов оказалось сильно больше, чем мары. Теперь, получается, их стало еще больше.
Взять огонь и полететь к лодям, понял Эврай. Будут стрелять – плевать, кто подстрелит, на того с огнем и упаду. Долететь все равно успею, даже мертвым. Или можно с утеса ведь.
– Можно с утеса! – заорал он.
Юкий оборвал:
– Сынок, на утес уже летят, с берега идут, все тут, все хотят… Мстить хотят. Нам не мстить, нам жить надо, а для этого смотреть и думать придется, понимаешь? Враг – он не один, в лесу тоже враг. Может, хуже. А у нас там никого. Лети над лесом, умоляю. Если кучники там, дай знать. И не лезь к ним, сразу назад. А то мы ничего не узнаем, и получится, что погиб зря, как…
Он замолчал, погладил Эврая по голове и еще быстрее, чем раньше, зачавкал к берегу, не дав Эвраю крикнуть: «Сам ты зря! Она не зря погибла!»
Эврай пробормотал это негромко, сказал крылу: «Хватит жрать уже», повесил свежий туес с медом на пояс и стал вдевать в проймы сразу заболевшие руки.
Руки и ноги всегда не поспевают за мыслью, но никогда это не было так страшно и отчаянно. Мысленно Кул уже расстрелял обслугу ловителя молний, поджег и пустил пять стрел, запалив три лоди в местах, куда тушильщики быстро не доберутся, во второй раз стремительно сменил тетиву на одну из десятка новых, выращенных и свитых лично, перебежал на новую точку и бил по рулевым двух сближающихся лодей, чтобы они хотя бы ненадолго остались без управления и столкнулись – а на самом деле он раз за разом поджигал смоляной шарик на третьей стреле, а тот сильно дымил, шипел под дождем и гас, и каждая струйка зряшного дыма вспучивала и расталкивала так ладно сложившуюся картину быстрого и кучного поражения противника.
Все было неправильно, не там и не так, это давило и душило, вдохнуть давала только правильно спущенная тетива. Ладно хоть успеваю уворачиваться, подумал Кул, сделал очередной шаг в сторону, и сразу две стрелы свистнули между ним и отпрянувшим Озеем, который так и бегал за ним с факелом и плошкой смолы с войлоком.
– Уйди, ты им помогаешь, они в огонь целят! – яростно заорал Кул, пустив так и не занявшуюся огнем стрелу в грудь самого опасного лучника с ближайшей лоди и следом вторую – во второго по опасности. Второй успел отпрыгнуть, стрела вместо живота пробила пах, сам виноват.
Кольцо на большом пальце молило о тетиве.
Озей наконец исчез, перестав отвлекать, и следующая стрела взялась огнем сразу. Кул воткнул ее в рулежную рукоять самой большой лоди и нахмурился. Лодь была пустой, вторая – тоже. Не мог же он всех перебить.
Кул всмотрелся в черное шевеление между запылавшими бортами и тускло извивающейся полосой прибоя и заорал, стискивая последний колчан. Шевелились не волны, шевелились головы и плечи. Шестипалые попрыгали в воду и приближались к берегу. Не десятками – сотнями.
Кучников Эврай заметил чудом – молния распахала небо, внизу проявился и погас клубок отблесков. Эврай сделал широкую петлю, переключаясь с ночного зрения на поисковое, и лишь тогда увидел, что поляна на окраине леса заполнена людьми, причем большинство сидит сужающимися кругами, а несколько человек толпятся у тропы, ведущей к опушке, вырубке перед болотцами и ялу.
