Секунды, как шахматные клетки, сменяли мое состояние: в черной, не буду лукавить, мне снова дико хотелось того, что было вчера, а белая шептала: «Сейчас нельзя, так ты можешь только все разрушить, Платон…»
– Какой была твоя мама?
– Красивой.
– А еще?
– Доброй.
– Как ты?
– Нет, я – злая.
– Ты не злая, ты это придумала.
– Зачем?
– Потому что ты дурочка.
Ты дурочка, и ты уже почти спишь.
Алиса уснула, а я продолжал, то осторожно выбираясь из-под ее руки, то снова прижимая ее к себе, разговаривать с ней.
Ты спишь, а я смотрю на тебя. Ты только спи, не просыпайся пока, потому что я так и не понял, что нам дальше делать… А я ничего, я привык без сна, не вопрос, доберу чуть позже, когда будет такая возможность. С тех пор как ты успокоилась и заснула, я уже пару раз успел сходить к деду, дал ему пятьдесят евро, он сначала не брал, а потом взял. Может, он и не из скромности не брал, а просто я мало предложил? Я не знаю, он не говорит по-английски, бубнит все что-то на своем и как-то криво мне улыбается. Ну и пусть… Если он даже вызовет полицию, нам-то с тобой это только на руку.
Я ловец твоих снов, вот кто я сейчас. Я знаю, тебе снится море, из которого ты пришла сюда, и если сжалишься, то возьмешь меня с собой, хотя нет, жалость твоя мне не нужна, и я даже не знаю, вот, вот, я именно сейчас так легко и просто поймал эту мысль: «А что же мне нужно от тебя на самом деле?» Если бы дело было только в сексе – как все было бы просто, как все было бы плохо… Он был, возможно, лучшим в моей жизни, но все это пока не может уложиться в моей растерзанной башке… По крайней мере, он был настоящим, таким, каким и задуман был изначально тем, кто слепил нас на беду себе. Хотел бы я, чтобы вдруг случилось чудо и ты смогла бы стать моей женой? Да нет, конечно… Грязная уличная обувь в коридоре, тарелки с присохшими макаронами, твои тампоны в мусорном ведре, мои окурки в грязной пепельнице – они все погубят, я это точно знаю!
Ты – это отражение меня самого. Абсолютное, а потому и не требующее никаких доказательств.
Ты вчера, в ночи, уткнувшись, как сейчас, в мое плечо, все что-то болтала про свою внешность…
Глупая, какая же мне разница, что там тебе переделали, ну была ты когда-то с другим размером груди, с другим носиком, что там еще у тебя теперь не так? Меня эти детали совсем не интересуют, я просто вижу, что ты красивая и я красивый, хоть и годы, не-е-а, не годы, месяцы оставляют на моем теле и лице все новые и новые зарубки. И тебя тоже глаза выдают, иногда они бывают такие уставшие, как у лошадки, которая вот уже вечность тащит свою поклажу…
А теперь ты отдыхаешь рядом со мной, ты спишь.
Я почему-то уверен в том, что при других бы ты спать не стала, вы же, женщины, все дурочки закомплексованные, все боитесь вы, что мы, мужчины, только и делаем, что ищем на вашем лице морщинки и несовершенства.
У тебя-то вон, кстати, есть парочка мелких прыщиков на лбу, у линии роста волос, от жары, наверное, и мне они нравятся…
Вот и спи дальше, а я буду колдовать рядом.
Что же мне попросить у Него?
Чтобы ты просто была!
Просто была всегда где-то рядом, а чтобы со мной – да я на это и надеяться не смею…
Но теперь в каждом своем прожитом дне я буду искать подтверждение того, что ты есть.
Тебя не будет, значит, и меня не будет.
А меня и не было до тебя.
Ведь вчера ночью я родился во второй раз.
Не скажу я тебе вслух ничего, ты ведь и так это знаешь, зачем говорить?
Пустое это – слова…
И все мне стало казаться другим: как будто невидимый волшебник взял и протер этот мир бархатной тряпочкой, и он, как волшебный сосуд, состоящий из разноцветных стеклышек, наконец-то заиграл всеми своими красками, сияющими в лучах солнца!
И еще пришла тишина.
Никаких ненужных, мешающих звуков.
Да нет, они никуда не делись, они остались, но теперь я их почти и не воспринимала. Казалось, что вместе со мной и весь остальной мир взял и оглох от счастья!
Мы прилетели с Кипра в воскресенье, а сегодня уже среда. Не знаю, как Платон отходит от всех этих событий, а что касается меня, так я и не отхожу особо.
Нормальному человеку, наверное, это сложно понять, но в моей личной шкале эмоций и переживаний непосредственно сам «вопиющий инцидент» занимал теперь практически последнее место.
В Москву пока что вернулась только моя физическая оболочка, да и то, похоже, не вся.
Мне задают вопросы – я отвечаю, пытаясь быть любезной, выныриваю из своих глубин, чтобы казаться адекватной, вслушиваюсь в слова, но они повисают за невидимым кругом, так и не сумев попасть в мое личное пространство. Слова извне сохранили для меня возможность доносить необходимую информацию, но они стали лишены для меня всякой сути.
Очень часто вопросы, с которыми ко мне обращаются, меня раздражают, особенно вопросы профессора, но даже раздражение мое теперь имеет совсем иной оттенок.
Оно стало такое… беззлобное, не агрессивное совсем такое.
