Я уже открыл было рот, не обращая внимания на доктора, вертевшего головой на своей жилистой шее и что-то раздраженно говорившего, и направился прямо к инвалидному креслу, преодолевая физическое отвращение к увиденному, но нет! Он смотрел мне прямо в глаза, он не прятался, нет, он опять, в десятый раз, сказал Коле, чтобы тот ушел или заткнулся, он-то как раз таки был готов ответить на все мои вопросы!
Загнанный в угол, истерзанный, но так и не сломленный до конца человек-зверь смотрел на меня единственным глазом. Затем сглотнул, подумал что-то про себя (а я ведь для него такое же необычное явление, как и он для меня!) и наконец бросил коротко:
– Кто ты?
– Платон.
«Боже! Помоги мне! Алиса ведь как-то раз называла его отчество, когда рассказывала мне, как его в школу вызывали за драку в туалете… Вячеславович? Петрович? Нет, не то…»
Да, сейчас совсем не момент для формальностей, но все же мне почему-то очень захотелось мигом перечеркнуть все то, что ему тут успели внушить обо мне.
Он – отец.
Отец той, которую люблю, да люблю, и все это нагромождение мыслей и эмоций вокруг нее вдруг отвалилось от меня, от нового, оставив вот только это, одно-единственное верное слово!
И как бы он ни выглядел, кем бы он ни был, мне правильней будет ему понравиться, зачем – не знаю, но ведь это так правильно…
«Простое, простое русское имя, так еще во времена наших бабушек-дедушек любили называть, есть, есть, вот оно, почти… точно – Захар!»
– Александр Захарович! Я хочу сказать вам, что…
– Ну а мне ты для начала ничего не хочешь сказать? – Профессор и не собирался так просто сдаваться.
Он до сих пор оставался совершенно уверенным в том, что здесь только он может дирижировать оркестром.
– Вам – не хочу!
«Сейчас не время для пустых слов, ну, ну, лаконичней, Платон, ты не с бабами в клубе!»
– Вам мне нечего сказать, вы мне – никто, а с Александром Захаровичем…
– Пацанчик, а не съехал ли ты с катушек окончательно? – Профессор начал напирать на меня теперь «по-дворовому», со всей своей клокочущей энергетикой, в доли секунды позабыв про то, что он «интеллигентный человек», – ты чего, думаешь, я не понял, откуда она тебя забрала? Вот туда тебе и дорога, как подлечат – в гей-шоу выступать сможешь! Ничего, проживешь как-нибудь, может, и семью свою худо-бедно прокормишь!
– А вы, оказывается, хам…
– Коля, дай мне с парнем поговорить, прошу тебя! – тихо, но жестко сказал Александр Захарович. – Прошу, очень прошу: оставь ты нас минут на десять!
– Саша, ты давно уже оторван от мира, ты вообще не понимаешь, кто это такой! Это – никто! – Белая слюна вылетела изо рта профессора и шлепнулась мне куда-то в районе подбородка.
Фу, как будто больницей снова завоняло, а точнее – зубными протезами, жидкостью какой-то, ну, чем он их там полощет, эскулап хренов…
Почему-то этот калека, каким впору детей пугать по ночам, стал мне за считаные минуты намного приятней, чем надушенный доктор в хорошем пиджаке и с прозрачным подбородком.
– Де-юро этот сарай на восьми сотках принадлежит нашей общей драгоценной подруге, пока так… Но по факту он давно уже мой. Если все это, дай бог, оценят в тысяч пятьдесят, даже этого не хватит, чтобы рассчитаться со мной за ту работу, что я проделал над нашей девочкой за два года. Ну, я пока точно не считал… Плюс содержание вот этого приятного господина, кормежка, медикаменты, зарплата человеку, который за ним смотрит…
– Вы отвратительны! – Только мое врожденное, давно уже обшарпанное со всех сторон, но так до конца и не вытравленное мамино воспитание не позволяло мне сделать то, что я захотел сделать еще в соседней комнате, – двинуть ему в харю.
Да и не умел я нормально драться никогда, если уже так, по совести…
– Александр Захарович, простите, но я услышал тут кое-что случайно… Вы сказали про то, что давно уже с ним рассчитались. Это все, конечно, не мое дело… но все-таки это как-то чересчур… Алиса, вообще-то, относилась к нему, – я кивнул в сторону профессора, – как к мужу.
После этих моих слов, взгляды обоих, как по команде, разбежались от меня в стороны.
Я осекся и замолчал.
Хотя, в самом деле, не придумал же я это…
Ведь говорили же они про какие-то иконы!
– Она не должна об этом знать.
«Монстр Франкенштейна» достал из пачки, а затем прикурил очередную сигарету.
Это был недорогой и крепкий «Галуаз».
В институтские годы я тоже баловался этой маркой, тогда мне казалось, это так стильно – курить «Галуаз».
А теперь я даже курить не хотел, я хотел лишь одного – выяснить, что же, черт побери, здесь на самом деле происходит?!
Раз она привезла меня сюда, в этот дом, где она бегала девчонкой, сменяя одно лето другим, значит, теперь я точно что-то да значу во всей этой истории!
Да, похоже на то, что разговор об их денежных делах был не для третьих ушей. На лице профессора застыло выражение серьезного напряжения, однозначно говорившее о том, что он думает, думает, как и здесь выкрутиться…
Доктор нарочито громко закашлялся и подошел к окну, затем открыл настежь форточку и подпер ее какой-то грязной тряпкой.
