На этот раз за столом долго не засиделись, всем хотелось получше выспаться перед завтрашней охотой. Галантно пожелав спокойной ночи хозяину и хозяйке, «дон Хуан» кликнул своих «миннезингеров», и те, не бросая своих инструментов, пошли вслед за ним в покои для почетных гостей. Все, кроме Осипа, тот как раз отпросился к поварам.
– Ну, – едва войдя, сразу же оглянулся Иван. – Выкладывайте, что узнали?
– Да мы…
– Да я…
– А вот я…
– Цыц! – Раничев сдвинул брови. – Попрошу высказываться по очереди. Сперва, гм… допустим ты, Савва.
– Значит так. – Выйдя на середину комнаты, Савва откинул с глаз светлую челку. – Стражи, что отдыхали после службы, разговаривали со мной неохотно, однако ж одного все же удалось разговорить – рыбак оказался. В смысле не сам по себе рыбак, а время от времени, больше для удовольствия, чем для прибытка. Вот и я рыбаком прикинулся. Хотя, наверное, и прикидываться-то не пришлось, сам это дело люблю… бывало, на уду такого язя вытащишь, что диву даешься. А вот как-то раз…
– Короче, Склифосовский, – жестко перебил Иван. – Что тебе рассказал тот рыбак?
– Угу, – кивнул Савва. – Вот я и говорю… Ловил он как-то рыбу на плотине у старой мельницы, поймал голавля, язя, двух подъязков, а как стал третьего вытаскивать – опп! Услыхал такое жуткое рычание, что бежал со всех ног прочь, позабыв про рыбу! А ведь этот парень вовсе не робкого десятка, воин!
– Всего-то рычание?
– Всего-то. – Рассказчик развел руками. – Но говорит, очень было страшно!
– Добро, – потер ладони Раничев. – Больше ничего воин твой не рассказывал?
– Нет.
– Тогда теперь ты, Глеб.
Писец откашлялся и довольно толково доложил о беседе с «подлым людом», сиречь с конюхами, плотниками, постельничими и прочими слугами. Все они, как один, твердили о каких-то жутких и непонятных вещах, творящихся по ночам у старой мельницы.
– И Августа-кормилица старую мельницу нехорошо поминала, – тихо сказала Ульяна. – Она по-польски говорит, не все понятно.
– Та-а-ак, – подвел итог Раничев. – А ну-ка подробнее!
А вот подробнее не получилось. Похоже, и впрямь, никто из рассказчиков ничего толком не знал и лично не видел, а только передавал слухи. Все сходились в одном – рычание, лязг, какой-то жуткий – «словно из ада» – запах. И больше никакой конкретики не было! Оставалась, правда, еще надежда на Осипа… Которую, увы, Рваное Ухо не оправдал. Вернувшись от поваров, рассказал то же самое почти слово в слово. Выслушав, Иван лишь покачал головой да, хмыкнув, поинтересовался мельницей – где именно расположена да кому принадлежит?
– Расположена на реке у деревни Зеевальде.
– Да нет же, не у самой деревни, в отдалении, ближе к озеру!
– Так я и говорю – у озера!
– Цыц! Чья мельница-то?
– Орденская. Но заброшенная – там колесо да плотину чинить надо, орденские братья уже приезжали, осматривали, так что, наверное, скоро починят.
– Так… – Раничев выпроводил ребят и задумчиво уселся на ложе: по всему выходило, следует немедленно заняться мельницей! Может быть, даже завтра, на охоте. А что, притвориться, что заблудился, а сам – спуститься с холмов к реке – ее из замка видно, – а там вдоль по течению выйти к озеру. Мельница не иголка, отыщется.
Иван не ложился, ждал одного визита. Зажег свечку да все мерил покои шагами, думал. Если сейчас все разъяснится, выяснится, кто предатель, то – что? Как себе вести с соглядатаем? Избавиться, предварительно допросив, или повести игру потоньше?
Ага, вот наконец-то стук!
Иван быстро отворил дверь, впуская в покои пажа.
– Входи, Генрих. Ну как?
Мальчишка молча протянул свиток.
– «Великому князю рязанскому Федору Олеговичу челом бьем. О том скажем: Ивашко-боярин, коего ты посылал с важным делом, отложился к орденским немцам, православную Христову веру предав. Оттого многие убытки княжеству будут. Челом бьют верные слуги твои – Осип Рваное Ухо, Глеб Мелентьев, писец, приказчик Савва да девица Ульяна». – Прочитав, Раничев покачал головой: ну и ну! Хитер, собака, хитер, ишь как обставился – сразу четырьмя именами подписался. Зачем? Мог ведь и вообще не именоваться никак. Видать, для большей достоверности: вот, мол, сему раничевскому предательству и свидетели имеются, аж целых четверо! Хитер…
Иван быстро взглянул на пажа.
– Кто передал письмо?
– Никто. – Генрих пожал плечами. – Лежало на столе в людской, сверху приписана просьба – передать русским купцам, и деньги – два талера. Солидная сумма, дон Хуан! Отдать вам?
– Оставь себе, парень.
– Так я правильно выполнил просьбу?
– Правильно. Ступай, ступай… Передай своей госпоже мое большое спасибо.
Поклонившись, паж вышел, и Раничев, не сдерживая больше гнева, с яростью бросил письмо на пол:
– Ну хитер, гад! Хитер…
А юный паж между тем, как верный слуга, отправился с докладом к хозяйке. Остановившись у двери, расчесал костяным гребнем волосы, постучал.
– Генрих, ты?
– О да, прекраснейшая из прекрасных.
– Входи же, не стой.
Паж вошел… и столбом застыл на пороге: прекрасная госпожа стояла перед ним почти что нагая, в сиреневой полупрозрачной накидке из тончайшей ткани, отнюдь не скрывавшей всех манящих прелестей ее обладательницы.