Один из первых опубликованных мной рассказов (в соавторстве с Владимиром Егоровым) в журнале «Техника — Молодёжи» № 11 за 1997 год. Древние боги среди нас.
Мальчишки дразнили его: «Дедушка Бублик[1]!».
Пожалуй, он действительно был самым древним человеком в нашем Индрино[2], и жил здесь ещё с тех времён, когда на месте поселка стояла деревня. Баба Дуня, тоже старая, как окрестные болота, утверждала, что она была ещё совсем маленькой девочкой, а дедушка Бублик уже тогда работал кузнецом. Дескать, и в то допотопное время он выглядел точно так же, как и сейчас.
Но поскольку старушка при этом сказывала, что видала в Лукошковом озере огромную змею с лягушачьей головой, и что по радуге скачут, бывало, перед её окошком лихие наездницы на златогривых конях — слова бабы Дуни никто всерьёз не принимал.
Тем более, что внешне дедушка Бублик совсем не выглядел развалиной. Хотя его борода и серебрилась проседью, ничто не могло скрыть её первоначальный огненно-рыжий цвет — такой же, как у его шевелюры, тоже запорошенной белым, но по-прежнему густой. И ходил он по поселку бодренько, редко когда появляясь с суковатой дубовой клюкой в руке. И покосившуюся кузницу, служившую ему домом, ухитрялся один поддерживать в более-менее жилом состоянии, да ещё и работать в ней мог, превосходно управляясь без помощника.
Но всё-таки веяло от него даже не стариной, а какой-то ветхозаветной древностью, как от ледниковых валунов, нет-нет да и попадающихся среди бескрайних карельских болот.
А вот родных у дедушки Бублика совсем не было.
Да и нелюдим он был, молчун и отшельник. Спросишь чего — ответит, особенно если вопрос по делу. А чтобы первым заговорить, этого за ним не водилось. Случалось, неделями из своей берлоги не вылезал, только дым над крышей и редкие глухие удары большого молота вселяли уверенность в том, что он не помер, а колдует над каким-то особо трудным изделием.
Дети разработчиков, подчистую срывших за два десятка лет половину Смоляной горы, обзывали деда колдуном, лешим, и ещё более обидными словами. Отцы, правда, их за это по головке не гладили, ибо случись какая поломка в технике, шли первым делом не в контору, где нужную деталь полгода будут выписывать, а к тому же Бублику, который самую сложную железяку мог отковать за день-другой, редко больше. И замечено было, что уж его-то работа ни поломки, ни сносу не ведала, хотя ковал он из того, что в каждом горнорудном поселке завсегда на дороге валяется — из рельсов, обрезков труб, и прочего разного металлолома.
Только я его никакими словами не дразнил. Хватало, на мой взгляд, и того, что кроме как Бубликом, никак его и не называли в поселке даже взрослые. Бублик, да Бублик. Хотя он откликался без обиды, привык, должно быть. Да и на что обижаться, ведь не знали ему другого имени, а настоящим оно являлось или прозвищем, никого и не волновало. Кстати, в особом пристрастии к бубликам кузнец никогда и никем замечен не был.
Впрочем, однажды та же бабка Дуня поведала мне по большим секретом истинное имя коваля, которое подглядела в листе у старосты ещё в двадцать шестом году, когда производили перепись населения — Илья Четвергов[3]. Но весьма сомнительно, чтобы это оказалось правдой. Хотя именно в четверг, как ни странно, случилось такое…! Но, расскажу обо всём по порядку.
Раз, уже в выпускном классе, подвыпивший Мишка Малинин, первый драчун, двоечник и вообще король школы, на последнем в тот день уроке заявил классу, пародируя завуча:
— Отныне будем дедку-Бублика звать старик-Баранка. Кто «за»?
Ребята смеясь, подняли руки. Шутка понравилась, к тому же Мишка мог с куража всё повернуть всерьёз, ища повод для драки. Только я молча продолжал собирать учебники.
— А ты что, против коллектива?! — театрально изумился Мишка, подходя к моей парте и сметая книжки на пол.
— У него, между прочим, всё-таки фамилия есть!
— И какая же? — осведомился тот, усаживаясь, как пахан, против меня.
— Четвергов, например!
— А ты, надо полагать, в Пятницы к Бублику записался? — при этих словах класс взорвался хохотом.
— Ой, держите меня! Ой, не могу! Щас помру! — выл низенький чубатый Витёк, состоявший при Мишке в роли шакала Табаки.
— А я предлагаю отныне звать тебя не Косолапым, а Кривоногим, понял? — в наступившей тишине проговорил я, дивясь собственной отваге.
Мишка терпеть не мог, когда его называли Косолапым, поскольку для этого имелись основания посерьёзней имени, а уж Кривоногого не спустил бы даже стройбатовцам, таким же, как и он, «качкам». К ним, бывало, приводил за водку девок, там же проигрывал свои, а затем и чужие, деньги «в очко», но дело даже не в умственных способностях, они у Мишки всегда были ниже среднего уровня…
Короче, отделал он меня тогда прямо в школе до потери сознания…
Очнулся я от холодного прикосновения ко лбу. Тело казалось чужим, тяжелым и непослушным. Вокруг было темно, и я попытался протереть руками глаза.
— Лежи-лежи, горе-берсеркер! — остановил меня знакомый бас.
— Мне надо… домой… — с трудом произнёс я, пытаясь сообразить, каким таким образом занесло меня в кузницу.
