Петровна покачала головой. Она шагнула к диванчику и медленно опустилась на него.
— Больно, — прошептала она. — Под лопаткой больно… Будто ножом кто… Доктора позови.
Татьяна метнулась к двери, услыхала стон и вернулась.
— Вера Петровна! — закричала девушка.
— Постой, — прошептала женщина — Обезьянка… И цепочка золотая… Ее Василий привез… Из Бомбея. Я… обезьянка… золотая… Сама надела. Кузьме надела… на шею.
Ей показалось странным, что выйдя из ворот Тигрового парка, она очутилась вдруг на Queen’s Road Central — главной улице Гонконга. Ведь Тигровый парк находится в Сингапуре, это Петровне хорошо известно. А тут стоит она на гонконговской улице, у здания Royal Air Cambodge, направо отходит к порту Педдер-стрит, а через дорогу — Shell — небоскреб, с заполнившей добрую половину мира раковиной.
«Я снова в Гонконге, — подумала Вера Петровна. — Наверное на ремонт пришли… Постой! Ведь «Зарайск» на слом определен. Может быть я на другом судне? В Гонконге я была на «Приамурье». А сейчас? И потом… Откуда здесь Тигровый парк? Я знаю Парк Виктории, но это далеко, за Морисон Хилл».
Теперь ее уже удивляли несуразности. Она пошла по Королевской улице, миновала ресторан «Савой» с ночным клубом, свернула в проулок направо и мимо зданий конторы Гонконговского миллионера Ли Чонг Хинга и Иммиграционной службы вышла к причалам, заставленным кораблями.
Внезапно корабли стали исчезать. Причалы опустели. Вера Петровна остановилась у самой кромки воды. Перед нею был Океан. Он мерно поднимался и опускался. Будто дышал… «А может быть он и вправду дышит?» — подумала Вера Петровна и увидела, как солнце, до того висевшее едва ли не в зените, покатилось к горизонту.
Солнце двигалось быстро. Вера Петровна и испугаться не успела, как оно достигло горизонта и опустилось в океан, ударил вверх последний столб огня, это был последний луч светила.
Наступила темнота, и тотчас загорелись звезды. Океан угадывался у ног Веры Петровны. Его не было видно. Свет звезд не мог обнаружить поверхности океана, но приходило ощущение близости неимоверно огромного и живого.
Чуть повыше прямо перед собой Вера Петровна увидела яркое созвездие. Оно напоминало ее любимый Орион, но звезд здесь было шесть.
«Как зовут его?» — подумала Вера Петровна о созвездии, и как только подумала, звезды стали гаснуть одна за другой.
Звезды гасли, а Вере Петровне становилось холодно и тоскливо. Она поежилась, почувствовала чье-то дыхание на затылке, оглянулась — кругом была темень, и небоскребы на набережной исчезли.
А на небе оставалась только одна звезда. «Это моя», — сказала Вера Петровна, и звезда стала разгораться. Она ширилась, заполняла пространство, зажигая небо огнем. И Вере Петровне становилось теплее. А когда огонь разгорелся, набрал силу, женщина почувствовала, что и она становится огнем, сливается с ним, приобретает свойственную огню невесомость, нематериальную отстраненность и безразличие к миру, в котором жила до сих пор.
Последнюю буфетчицу «Зарайска» похоронили на склоне сопки, которую анадырские жители называют Верблюжкой. Трио Анатолиев и боцман выдолбили в вечной мерзлоте могилу. Туда и опустили Веру Петровну.
На похоронах был капитан и свободные от вахты. «Зарайск» стоял на рейде, и старпом оставался на судне. Не поехала на берег и Татьяна Ежова. С нею случился нервный припадок, и доктор запретил девушке ехать в Анадырь.
На третий день после похорон Татьяна пришла к старпому.
— Разрешите отлучиться на берег, — сказала она.
— На берег, — повторил Черноморцев. — Можно, конечно… Только у вас работы теперь в избытке. К обеду надо быть на судне. Кстати, какие у вас дела? Небось, магазины…
Таня дернула плечом, но принудила себя сдержаться.
— Цветы, — сказала она. — Соберу в тундре цветы, Вере Петровне на могилку.
— Да-да, — пробормотал старпом. — Надо, конечно… Жалко Петровну. Так некстати все получилось. Управитесь без нее? Матроса выделим на помощь. Ага, вот еще что. Зайдите-ка в больницу и возьмите справку о смерти. Ведь надо же мне в кадрах за человека отчитаться… Что с вами, Ежова?
Таня шагнула к старпому, сжав кулаки.
— Вы! — крикнула она. — Как можете?! Про нее… Справку… Эх! Ну да… Вы ничего не знаете! Это же ваша мать! Мать!
Она всплеснула руками, глухо взвыла, потом закрыла лицо сорванной с головы косынкой и, плача навзрыд, спотыкаясь, пошла вон из каюты.
Черноморцев удивленно смотрел ей вслед.
