- Но ты всегда говорила, что ни за что не расстанешься с Кондафордом!
- А ты, я помню, твердил, что не понимаешь, зачем только люди женятся. Наверно, и ты, мама, и ты, папа, тоже когда-то это говорили. Но попробуйте повторить это теперь!
- Злючка!
Одно короткое слово сразу прекратило спор. Но перед сном Динни спросила у матери:
- Значит, я могу пригласить к нам Уилфрида?
- Конечно, когда хочешь. Нам самим не терпится его увидеть.
- Я понимаю, мама, это неожиданно, да еще сразу после свадьбы Клер; но вы ведь знали, что когда-нибудь настанет и мой черед.
Леди Черрел вздохнула:
- Да, знали.
- Я забыла сказать, что он - поэт, настоящий поэт.
- Поэт? - переспросила мать таким тоном, будто это известие только усилило ее тревогу.
- Их довольно много лежит в Вестминстерском аббатстве. Но ты не беспокойся, его туда не пустят.
- Разная вера - вещь серьезная, Динни, особенно когда появятся дети.
- Почему? У детей нет никакой веры, пока они не становятся взрослыми, а тогда они выберут ту, которая им по душе. К тому же, пока мои дети вырастут - если они вообще у меня будут, - интерес к религии станет чисто историческим.
- Динни!
- Да и сейчас это почти не играет роли, разве что в каких-нибудь уж очень набожных семьях. Для большинства людей религия все больше и больше превращается в мораль.
- Мне трудно судить. Я в этом плохо разбираюсь, да и ты, по-моему, тоже...
- Мамочка, погладь меня по голове.
- Ах, Динни, я надеюсь, что ты сделала хороший выбор.
- Дорогая, я не выбирала, выбрали меня.
Очевидно, это ничуть не утешило мать, и, не зная, что ей сказать еще, Динни подставила щеку для поцелуя, пожелала "спокойной ночи" и отправилась восвояси.
У себя в комнате она села за стол и принялась писать письмо:
"Поместье Кондафорд.
Пятница. Дорогой мой
Так как это безусловно и безоговорочно первое любовное письмо в моей жизни, мне будет трудно его написать. Пожалуй, лучше всего просто сказать "я вас люблю" и на этом кончить. Я поведала домашним радостную весть, и она, конечно, привела их в замешательство. Теперь они жаждут поскорее увидеть вас воочию. Когда вы приедете? Если вы будете здесь, все это перестанет казаться мне сном наяву. Живем мы здесь просто. Не знаю, может и надо бы завести более пышные порядки, но нам это не по карману. Три служанки, шофер, он же конюх, и два садовника - вот вся наша челядь. Думаю, вам понравится мама, но с отцом и братом вам вряд ли будет сразу легко; зато жена брата, Джин, потешит ваше поэтическое воображение, - существо она яркое и самобытное. И я уверена, что вы полюбите Коидафорд. Тут по-настоящему пахнет стариной. Мы сможем кататься верхом; мне ужасно хочется побродить с вами, показать мои любимые уголки. Надеюсь, дни будут солнечные, ведь вы так любите солнце. Мне тут хорошо почти в любую погоду, а уж с вами и подавно. Комната, где вы будете жить, - совсем на отлете, и в ней удивительно тихо; в нее надо подняться по пяти кривым ступенькам, и ее зовут "Комнатой священника", потому что там был замурован Энтони Черрел, брат Джилберта, владельца Кондафорда при Елизавете, - ему спускали еду по ночам в корзине, прямо к его окну. Он был видным католическим священником, а Джилберт - протестантом, но брат ему был дороже религии, как и положено всякому порядочному человеку. Когда Энтони просидел в этой комнате три месяца, стенку как-то ночью разобрали, а его переправили на юг, через всю страну, к реке Болье, и посадили на небольшое парусное судно. Стену выложили снова, чтобы никто ничего не заметил, и окончательно ее разрушил только мой прадед - последний в роду, у кого были хоть какие-то деньги. Стена эта действовала ему на нервы, и он ее сломал. Прадеда до сих пор еще помнят крестьяне, - верно, потому, что он правил четверкой лошадей. Внизу, у подножия кривой лесенки, ванная. Окно, конечно, прорубили побольше, и оттуда прелестный вид, особенно сейчас, когда цветут сирень и яблони. Моя же комната, если это вас интересует, узкая и похожа на келью, но зато оттуда видны лужайки, склон холма и дальний лес. Я живу в ней с семи лет и не променяю ни на какую другую, пока вы не подарите мне
безделушки и игрушки мне на радость
На заре из птичьих песен и из звезд лучистых ночью.
Мне кажется, эти стихи Стивенсона - мои любимые. Вот видите, несмотря на домовитость, и во мне, должно быть, есть цыганская кровь. Папа, кстати сказать, необычайно любит природу, - он нежно привязан ко всякому зверью, птицам и деревьям. По-моему, это, как ни странно, свойство большинства военных. Но любовь их, конечно, носит осязаемый, практический характер, в ней нет эстетского любования. Фантазия для них - это нечто "заумное". Я колебалась, не подсунуть ли им ваши стихи, но решила, что, пожалуй, не стоит: они могут понять их слишком буквально. В живом человеке всегда есть что-то куда более располагающее, чем в его произведениях. Боюсь, что сегодня мне не уснуть, ведь это - первый день, когда я вас не видела, с самого сотворения мира. Спокойной ночи, дорогой, будьте счастливы.
Целую вас
Ваша Динни.
