Уилфрида не было дома, и Майкл попросил у Стака разрешения подождать его. Сидя на диване в этой необычной, тускло освещенной комнате, Майкл ругал себя за то, что пришел. Сделать вид, будто его послала Динни? Бесполезно. И к тому же это неправда. Нет! Он пришел для того, чтобы выяснить, если ему удастся, по-настоящему ли Уилфрид ее любит. Если нет, - что ж, чем быстрей она о нем забудет, тем лучше. Она будет страдать, но гоняться за химерой еще больнее. Он знал, - или так по крайней мере ему казалось, - что Уилфрид не из тех, кто принимает любовь без взаимности. Самое большое несчастье для Динни - соединить свою судьбу с человеком и узнать, что в его чувстве она ошиблась. На столике возле дивана, рядом с виски, лежала вечерняя почта всего два письма и одно из них, по-видимому, от Динни. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату вошла собака. Обнюхав Майкла, она улеглась, положив голову на лапы и не отрывая глаз от двери. Майкл попытался с ней заговорить, но она не откликнулась, - правильный пес!
"Подожду до одиннадцати", - подумал Майкл, и в эту минуту вошел Уилфрид. На щеке у него виднелась ссадина, а подбородок был залеплен пластырем. Собака радостно завиляла хвостом у ног хозяина.
- Да, старина, видно, побоище было знатное! - сказал Майкл.
- Весьма. Виски?
- Нет, спасибо.
Он наблюдал за тем, как Уилфрид взял письма и, повернувшись к нему спиной, распечатал их.
"Я должен был предвидеть, что он будет так себя вести, - подумал Майкл. - Теперь я ничего не узнаю! Он вынужден делать вид, будто любит ее!"
Не поворачиваясь, Уилфрид налил себе виски с содовой и выпил. Потом взглянул на Майкла и спросил:
- Ну?
Обескураженный резкостью тона и раскаиваясь, что пришел к другу с тайной целью, Майкл ничего не ответил.
- Что ты хочешь у меня узнать?
Майкл коротко сказал:
- Любишь ли ты Динни.
Уилфрид захохотал:
- Ну, знаешь...
- Ты прав. Но дальше так продолжаться не может. Черт возьми! Надо же подумать и о ней.
- Я и думаю. - Лицо у него при этом было такое суровое и страдальческое, что Майкл ему поверил.
- Ну так докажи это, бога ради! Ведь она совсем извелась!
Уилфрид отвернулся к окну. И, не оборачиваясь, спросил:
- Тебе никогда не приходилось доказывать, что ты не трус? И не пытайся! Доказать это невозможно, - не представится случая. Или, вернее, представится, когда не нужно.
- Понимаю! Но, дружище, разве тут вина Динни?
- Нет, это ее беда.
- Ну и что же?
Уилфрид круто повернулся к нему.
- Да ну тебя к черту, Майкл! Убирайся отсюда! Какое ты имеешь право вмешиваться? Это касается только нас двоих.
Майкл встал и схватил шляпу. Уилфрид сказал именно то, о чем он все время думал сам.
- Ты совершенно прав, - сказал он смиренно. - Спокойной ночи, старина! У тебя славный пес.
- Прости, - сказал Уилфрид, - я знаю, ты хочешь нам добра, но тут никто не поможет. И ты тоже. Спокойной ночи!
Майкл вышел и побрел по лестнице, как побитая собака.
Когда он пришел домой, Динни уже поднялась к себе, но Флер его ждала. Ему не хотелось рассказывать о своем визите, но Флер, испытующе посмотрев на него, заявила:
- Ты не был в парламенте, Майкл. Ты ходил к Уилфриду.
Майкл только кивнул.
- Ну?
- Ничего не вышло.
- Я могла бы сказать тебе это заранее. Если ты увидишь на улице, что мужчина ссорится с женщиной, что ты сделаешь?
- Перейду на другую сторону, если, конечно, успею.
- Ага!
- Но они же не ссорятся!
- Да, но и у них своя жизнь, в которую нельзя врываться.
- Уилфрид мне так и сказал.
- Еще бы.
Майкл пристально поглядел на нее. Ну да, еще бы! У нее тоже когда-то была своя жизнь, и ему в ней не было места.
- Я сделал глупость. Но я вообще дурак.
- Нет, не дурак, а добряк. Ты идешь спать?
- Да.
Поднимаясь наверх, он испытывал странное чувство, - вот ей сейчас куда больше хочется быть с ним, чем ему с ней. Однако стоит им лечь в постель и все будет наоборот, - такова уж мужская натура!
В комнате над их спальней Динни прислушивалась к глухому шепоту их голосов, доносившемуся в открытое окно; опустив голову на руки, она дала волю своему отчаянию. Звезды на небе и те против нее! Внешние препятствия можно преодолеть, обойти, но с глубоким разладом в душе любимого не совладать, а если не совладать, то и не побороть его, не исцелить. Она поглядела на звезды, которые ополчились против нее. Верили древние, что звезды решают нашу судьбу, или для них, как и для нее, это были только пустые слова? И неужели эти самоцветы, которые горят и кружатся на синем бархате вселенной, и в самом деле заняты делами малых сих, - жизнью и чувствами человекообразных мошек; зачатые в объятии, они встречают друг друга, на миг соединяются, умирают и превращаются в прах... А светящиеся миры, вокруг которых кружат отколовшиеся от них малые планеты, - неужели люди напрасно взывают к ним; может быть, в их движении, в их сочетаниях и правда предначертана судьба человека?
Нет. Все это только наше самомнение. Зря человек хочет приковать к своей жалкой колеснице величие вселенной. "Спуститесь к нам, блистающие колесницы!" Но никогда они не спустятся! Они влекут человека в ничто...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
