Такой безлюдной пустыней была та часть Канзаса, к которой принадлежала обширная площадь земли в излучине реки Арканзас. Поунийский Приток вместе с Арканзасом, сворачивающим на юг, образовывал северную сторону треугольника. От Додж-Сити на юго-запад и до форта Ларнед на северо-восток находилось столь необозримое пространство, что там мог затеряться не только человек, но и тысячи голов скота. Правда, скоро всё это изменилось. У же стальная нить железной дороги на Санта-Фе соединила восточную и западную излучины Арканзаса, и фермеры тут же вторглись в безграничные владения скотоводов. Но в 1878 году здесь лежали ещё почти девственные прерии.
Сделав это место центром своего наблюдения, высоко парящий орел мог бы разглядеть бег сбившегося в тесную кучу индейского племени. Всё на север стремилось оно, на север, перерезав самую крайнюю излучину реки, потом на северо-запад, туда, где заходит солнце, и далее всё на север, на север. Орел своими зоркими глазами мог бы различить, как из форта Ларнед выступил на юго-запад кавалерийский эскадрон. Он увидел бы ещё два кавалерийских эскадрона и роту пехотинцев, устремившихся по следу индейцев на север. Если бы он опустился ниже и полетел на юго-запад, то увидел бы роту пехотинцев на мулах, переходящую реку Арканзас на Переправе Мустангов и идущую на северо-восток. Он заметил бы движение на восток вышедшего из форта Додж поезда, состоявшего из вагонов-платформ, на которых также находились солдаты и две гаубицы, поднявшие в небо свои уродливые дула. Поверни он в своём быстром полете к северу, он приблизился бы к кавалерийскому эскадрону, скакавшему на юго-восток от форта Уоллес вверх по течению Дымной Горы. Вот что предстало бы взору орла.
Но и люди чувствовали тревогу и какое-то передвижение в прериях.
Жители уединенных ферм, услышав слово «индейцы», закрывали ставни на засовы и принимались чистить свои ружья. Ковбои видели двигавшуюся вдали тёмную массу и догадывались, что это.
Телеграфисты следили за тем, как капкан захлопывался, и на их лицах под зелёными надглазными козырьками отражалось волнение. Люди, никогда не игравшие на скачках, начали ставить на индейцев. Провода на много миль в окружности гудели от бежавших по ним донесений, и телеграфные ключи отстукивали их, находясь иногда на тысячи миль один от другого. Кондукторы поездов, пересекавших широкие пространства прерий, сообщали новости своим пассажирам, и побледневшие лица боязливо прижимались к окнам. Ночи в сотнях городов, разбросанных среди прерий, были полны страхов, к тысячи раз задавался тот же вопрос: «Где же Шайены?»
Мэррею хотелось бы идти впереди пехоты, сразиться с Шайенами и со всем этим покончить. Мучивший его страх не исчез бы, если бы он и уклонился от исполнения своего долга. Теперь он горел желанием атаковать Шайенов, и атаковать быстро, решительно. Растянувшийся отряд его солдат казался ему чем-то вроде синего бича со стальными шипами.
Мэррей медленно ехал впереди, напряжённый, весь подобранный, точно тугая стальная пружина.
«Это произойдёт сегодня или завтра», – твердил он себе.
– Я буду рад, когда всё это кончится, – сказал Уинт.
«Сегодня или завтра», – думал Мэррей.
– Теперь у нас будут фургоны, – рассуждал Уинт. – Солдаты пойдут в Додж пешком, а в фургоны мы погрузим индейцев. Это лучше всего. Я переговорю с Траском, чтобы он передал фургоны нам.
Отряд двигался хорошим аллюром, не слишком быстрым, но ровным, делая по пять-шесть миль в час. Это была наибольшая скорость, с которой могли ехать в прериях запряженные шестеркой мулов неуклюжие фургоны. Впереди шли два эскадрона кавалерии, за ними следовали фургоны. В арьергарде ехали молча мрачные, Как ночь, ополченцы. Этим гражданам Доджа пришлось со вчерашнего дня пережить слишком много. Теперь наступила реакция: они были угрюмы и обижены. Ненависть переполняла их сердце.
«Они или разбегутся, или разъярятся и примутся убивать без разбору. Надо держать их подальше от женщин и детей», – думал Мэррей.
Он высказал свои мысли Уинту, и тот согласился с ним.
– Вот это, – сказал Уинт, – кажется мне чем-то нереальным, точно сон. Ужасно хочется, чтобы поскорее кончилось.
Папаша Филуэй ехал впереди отряда. Он был бодр, доволен собой и не отрывал глаз от следа. Его выносливость была поистине изумительна. С раннего утра, с той минуты, когда его разбудили, он находился в седле. За это время он лишь иногда клевал носом, не слезая и коня, и всё ещё не выказывал никаких признаков утомления, Лейтенант Гатлоу, подъехав к нему, спросил:
– Ну что, старик, приближаемся к ним?
– Я их носом чую, сынок.
– Ты давно живёшь в прериях?
– Давно ли? – Старик плюнул. – Ты знаешь старика Джима Бриджера, сынок? Ему семьдесят два, а я старше его на четыре года. Девятого октября мне исполнится семьдесят шесть, и сорок из них я провёл в прериях. Я видел много сражений, но ни разу не убивал индейцев, сынок. Ни разу не запятнал своих рук. Когда Бог призовёт меня, я предстану с чистыми руками.
– Ты не будешь участвовать в сражении? – спросил Гатлоу.
