С Константином Федоровичем было у меня и похуже. Когда он взял меня из отделения в отдел, я так закрутился, что забыл о своем подследственном. Мера пресечения избрана, сидит арестованный в КПЗ, а я и в ус не дую. Хорошо еще, вовремя спохватились. Величко тогда сказал: «Если с таких лет склероз, что же дальше будет?» Но больше ничего не сказал, обошлось для меня без последствий. Я тогда еще и не подозревал, что существует на свете такая — Жанна.
Пальто, стало быть, не повреждено, то есть целенькое, без порезов, — в этом я смог убедиться, когда осматривал одежду потерпевшего. Обстоятельство, признаю, существенное, даже очень. Кроме того, кое-что было обнаружено мною в пиджачном кармане и на подошве башмака. Не знаю, пригодится ли это для розыска и следствия, но то и другое, конечно, пошло в протокол. Вчера.
А сегодня — скверный осадок, поганое утро и предчувствие, что с этим новым делом придется повозиться. Да у меня всегда так: приступаю — как в ледяную воду. Есть желание, интерес и даже азарт, а вода холодна, боюсь, что не выплыву, захлебнусь. Потом — ничего, проходит. Это все от молодости — успокаиваю себя: шесть лет разве опыт? У нас в отделе есть — и по пятнадцать, и по двадцать. То опыт, а у меня — пшик.
Бреюсь.
Пальто не повреждено — этого я никак не ожидал; подобран раненый на улице, упал, потерял сознание, — первое, что подумалось: на улице и ранили. Выходит, не на улице? Выходит, шел откуда-то, и нам теперь предстоит определить — откуда?
Бреюсь и думаю: а шел ли? А был ли в состоянии идти? А способен ли человек с таким ранением сколько-нибудь времени держаться на ногах? А если способен, то сколько?
Все дороги ведут к Жанне Величко. Я-то уверил себя, что дополнительных вопросов не будет.
Добриваюсь, ощупываю щеки: сгодится? Вполне! Массаж, одеколон?
Массажем не пользуюсь, одеколоном — в меру. Кто-то мне говорил, что одеколон сушит кожу. Господи, досадую, какая ерунда лезет в голову: верный признак, что утро началось паршиво. Не могу сосредоточиться, а надо. Мне же целый день работать.
Иду к столу, присаживаюсь, выдираю из старой тетрадки листок, кладу перед собой.
Что и когда. В первую половину дня и во вторую. До обеда и после. С Бурлакой? С Бурлакой — в одиннадцать, а без четверти — с дружинником. Пятнадцати минут хватит? Надо, чтобы хватило: у меня еще допросы по универмагу и две очных ставки по квартирным кражам. Холодок заставляет поежиться: а не затягиваю ли? Типичные кражонки, пора заканчивать, срок — на исходе. Счастливый — это кто? Счастливый — тот, кто все успевает. Я не успеваю — могу сознаться хоть перед начальником отдела, хоть перед нашим партбюро. Хватит ли пятнадцати минут? Рабочего дня не хватает — вот в чем беда. Сроки поджимают, свидетели вовремя не являются, а если и являются, то не помнят подробностей. Обвинительное заключение готово — машинистка в отделе загружена, жди. А по соседству у следователя не так. Почему? Опыт, авторитет. Потребовались документы? Шлют незамедлительно. Прокурор без лишних проволочек дает необходимую санкцию. Машинистка старается — обвинительное заключение поспевает к сроку. Лет через десять и для Бориса Кручинина наступят счастливые денечки. Наступят ли?
Мне еще рано в управление — без десяти восемь, но одеваюсь, выхожу: надо подготовиться к допросам.
Этим и занимаюсь все утро и время от времени названиваю в морг. Словно бы заколдовали. Занято и занято. С девяти до половины одиннадцатого не удается прорваться.
Наконец прорываюсь: Жанна Константиновна на вскрытии. Что за напасть! — это откладывать нельзя. Все наши с Бурлакой версии зависят от этого. Без этого у нас — заминка, простой, незачем соваться на Энергетическую. Передайте, прошу, Жанне Константиновне, чтобы — как освободится — позвонила по такому-то номеру. Следователь УВД, да. Кручинин. Ага, был у вас дважды, а вот опять понадобилась справочка. Пожалуйста. Будьте настолько любезны. Все дороги ведут к Жанне, и пока я здесь, не списан, не уволен, — в пространстве мне не раствориться.
Опять этот тяжелый осадок: Жанна, Константин Федорович, вчерашний разговор с ним, — но в дверь стучатся. Тот, которого я вызывал. Дружинник. Кстати, из вечерней газеты, корреспондент, знакомая фамилия. Заходите. Присаживайтесь. Позвольте-ка повесточку.
Парень моего примерно возраста или чуть младше, мне по плечо, коренаст, тяжеловес, грудь колесом, глаза свинцовые, навыкат, косой пробор, прилизанный, в куртке из поролона, картуз швырнул на подоконник.
Иначе не назовешь — картуз, и именно так: швырнул.
— Вон туда, — показываю ему на вешалку. — Разоблачайтесь. Сильно топят.
Он, однако, ноль внимания; щупает батарею, желает удостовериться, но куртки своей, фасонной, не снимает, а картуз берет с подоконника, держит в руке, поигрывает им, садится развалясь. Глаза нагловатые.
— Сами печатаете? — спрашивает.
У меня два стола, на втором — пишущая машинка.
— Стучу. Помаленьку.
