— Боб! — восклицает она. — Честное слово, я без всякой задней мысли! Я тебя всегда уважала и никогда не думала, что из-за каких-то пацанских обид ты затаишь на меня хамство. Это же были элементарные трали-вали в институте, и не один ты увивался за мной, ты же знаешь. И твой пацанский гонор давным-давно сдан в архив. Не вороши архивного старья. Мы играли в любовь, в ревность, в черт знает что. А теперь мы солидные люди, и не нужно впадать в детство. Пустяки остаются пустяками, как бы их ни раздувать в своем воображении. Я просто хотела изложить тебе автобиографию. С того момента, с которого она тебе неизвестна. Я не замужем и не была — вот и все. И это не значит, что, дорогой Боб, начинай все сначала, я одна, ты один и так далее. Фу, какая ерунда!
Ерунда, согласен.
— А от кого ты узнала, что я один? — вожу пером по бумажке.
— Боб! — опять восклицает она. — Честное слово! Не по виду! Ты в полном порядке: костюмчик, воротничок, пуговицы на месте. Я сама не пойму, откуда узнала! Никто мне не говорил! Честное слово! Вычислила! Ты знаешь этот анекдот?
— Нет, — говорю, — не знаю.
— Ну ладно, — сразу остывает она, — переменим пластинку. А ту, старую, выкинем к черту. Она совершенно истерлась и никуда не годится. Не музыка, а игра на нервах. Договорились?
Договор вполне меня устраивает, но ответить не успеваю: врывается Бурлака. Физиономия у него разгоряченная, шляпа на боку. Секундное замешательство: это кто же такая? «Драсьте!» — бросает он Але и тотчас же отворачивается от нее, плюхается на стул.
— Новая наша сотрудница… — собираюсь я познакомить их, но ему и этого достаточно.
— Драсьте! — повторяет он, не глядя на нее. — Понимаешь, какая петрушка! Чайковский-то вернулся! Какой Чайковский? Ну, Блантер. Ну, этот музыкант, любитель дальних странствий! В Москву ездил. За песнями. — Хохочет. — Вот артист!
— Чему ты радуешься? — спрашиваю сквозь зубы.
— Так если бы не я, — хохочет Бурлака, — жинка его б чем-то тяжелым прибила, а то, веришь ли, такая сердечная встреча, будто с космоса приземлился!
— Все! — говорю я, а голос на пределе. — Идиотские версии будем сдавать в архив! Негодные пластинки — на помойку! Меня здесь нет! Сажусь писать заключение и не встану, пока не закончу!
Бурлака обращается к Але:
— Чего он распсиховался, вы мне можете подсказать?
В дверь постучали, а я уже был наготове, это мой телевизионщик, подумал я — и не ошибся «Скорую помощь» вызывали? А как же, если, конечно, можно назвать эту помощь скорой. Грех, товарищ, жаловаться, сказал он, бочком проскальзывая в дверь, мы теперь обслуживаем на уровне назревших задач. Молодцы, ребята, пусть гордо реет знамя высококачественного ремонта. Он сказал, что они постараются, а я в скорбных мыслях своих пожалел мой бедный «Электрон»: как бы впрямь не пришлось вызывать «скорую помощь».
Это был не юнец — по возрасту вроде бы соответствовал Лешкиной информации, но вид у него был чересчур легкомысленный, а бойкость выдавала в нем дилетанта. Я привык иметь дело с мастерами, у которых слово на вес золота. Того ли прислали, кто нужен?
Он должен быть старше меня, но я не стал с ним церемониться. Как прикажешь величать? Назвался Геннадием. А полностью? Геннадий Васильевич. Стало быть, он, Подгородецкий. Ну, а я — Мосьяков Вадим. Фамилия моя не произвела на него никакого впечатления: дремучая личность, за прессой не следит.
Он был с чемоданчиком, в коротеньком плащике и без шапки — на манер тех юнцов, которым невдомек, что Новый год на пороге. Зимой, правда, не пахло, опять потеплело.
Под плащиком был на нем изрядно поношенный пиджачишко импортного производства и свитер; повесив плащик, он взялся было расшнуровывать ботинки; помилуй бог, а это зачем? Не наследить бы! Вот это сервис! — вернее, бесплатное приложение к нему. Впрочем… Дешевле обойдется, если наследишь, сказал я. А мы в носочках, угодливо проговорил он, и без доплаты. Еще бы, сказал я, доплачивать за твои свежайшие носочки. Оботри ноги и дуй, не стесняйся.
Он был худощав, подвижен, с треугольным костяным лицом.
Я повел его в нашу так называемую гостиную, где стоял телевизор.
— Эх, хозяин, — сказал он, ступая на цыпочках. — Надо бы включить до прихода. А то пока войдет в режим, потеряем с вами время.
Ничего, ответил я, он у меня недолго греется. А что с ним? Задал бы вопрос полегче! Признаюсь: лампу я заменил, была у меня негодная, старая, но заменил наугад — я в этой технике слаб. Лексиконом, отвечающим случаю, владею, однако, в совершенстве:
— Барахлит.
— Ну, раз хозяин заявляет, что барахлит, значит, так и есть, — глубокомысленно заметил Геннадий, присаживаясь на краешек стула. — Значит, перекурим это дело.
— Коньяк? Виски? — спросил я, доставая из буфета початую бутылку «Московской».
Геннадий сладостно зажмурился, но жестом показал, будто отбивается от наседающего противника.
