Теперь союзники окружили Акрополь со всех сторон, но окрестности крепости были усеяны нашими убитыми и ранеными. Печаль была велика, ибо в степных набегах, стычках и вылазках даже потеря двух-трёх товарищей считается серьёзной, если речь не идёт о крупных и ожесточённых сражениях. Нынче же с каждой попыткой штурма, с каждым новым приступом наше войско уменьшалось на сотню, а то и две.
За девяносто дней осады треть воительниц свободного народа сложили головы и ещё треть стали калеками. При этом копья и мечи афинян сразили около пяти тысяч сестёр, тогда как коней, которым переломали ноги и хребты, пало втрое больше. Даже великолепные скакуны наших вождей, получавшие самый лучший корм, не могли сражаться без передышки более десяти минут. В бою всадница меняла лошадь четыре, пять раз, после чего всем требовалось несколько дней отдыха. А отдыхать было некогда, и в результате наши кони, как и мы сами, начинали походить на скелеты.
Боргес, пусть им и двигала жажда золота, был прав. Нам следовало захватить остров Эвбею, ибо то был единственный способ заставить афинян спуститься со своей укреплённой горы и вступить в бой. Кроме того, нам было жизненно необходимо захватить зерно: запасы фуража подошли к концу, кони голодали, а всю Аттику наше воинство уже объело до былинки.
Я отказалась от всех обязанностей командира, чтобы находиться под рукой у Элевтеры. Мне пришлось научиться встревать между нею и назойливыми просителями, оберегать её сон, когда ей удавалось прикорнуть, использовать свой плащ, чтобы дать ей возможность хоть ненадолго передохнуть в тени. Я ложилась на пороге её шатра — не для того, чтобы поспать, но дабы оградить её от тех, кто посягал на её сон или порывался во имя своих сиюминутных интересов отвлечь от дел, имевших для всех нас жизненно важное значение.
Каждую ночь Элевтера обходила бивуаки, останавливаясь у костров, чтобы перемолвиться с сёстрами словечком, обменяться шуточками или просто дать воительницам и ученицам возможность проникнуться духом доблести той, которая победила в поединке самого Тесея.
Я сто раз пыталась отговорить её от этих обходов, настаивая на том, что живой человек, даже царица, нуждается в отдыхе.
— Нет! — отвергала она все подобные призывы. — Нашим сёстрам приходится труднее, ибо моя ноша облегчается осознанием оказанной мне чести.
Все были настолько вымотаны и ослаблены тяжкими потерями, что после стычек у воительниц не хватало сил похоронить своих лошадей. Каменистая почва Аттики, которую приходилось взламывать мотыгами и кирками, не очень-то подходила для могил. Элевтера не раз стыдила своих соотечественниц, но не столько словами, сколько собственным примером. Она вставала рядом с павшим скакуном, брала в руки лопату и молча принималась копать могилу.
Всё войско изводила тоска по степи, и Элевтера прекрасно понимала это. Мы все переживали за оставшихся дома детей и старух, кобыл и жеребят: наше отсутствие наверняка придало врагам храбрости. Элевтера разделяла эти опасения, тосковала вместе со всеми и внушала сёстрам: чем быстрее мы покончим с врагом, тем скорее окажемся на родных равнинах. Воительницы встречали её с восторгом и восхищением. Глаза их светились, и было ясно, что они будут рассказывать своим дочерям и внучкам о том, как им довелось обменяться рукопожатием или перемолвиться словечком с самой великой Элевтерой. В её глазах столь явно читалась готовность умереть за народ, что всем колеблющимся становилось стыдно.
Заметив ещё в детстве, как умеет Элевтера привлекать к себе и вести за собой людей, я одно время опасалась, что это может вскружить моей подруге голову, но ничего подобного не произошло. На любовь народа она отвечала всепоглощающей любовью. Сто раз за ночь можно было видеть, как царица опускается на колени рядом с ложем раненой ученицы или изувеченной старой воительницы. В очах умирающих зажигался огонь, калеки забывали о своих увечьях, на глаза царицы, напротив, наворачивались слёзы. Стоило увидеть её, как становилось ясно: ради своего народа она готова на всё!
Ей присвоили имя Парфенос, то есть «Девственница», имея в виду не столько телесную непорочность, сколько тот факт, что она живёт ради народа, и только ради народа.
На мой взгляд, Антиопа была самой благородной из тал Кирте, однако величайшей всё же следует признать Элевтеру, ибо её любовь к родине и соотечественницам превосходила любую страсть, на какую только способна женщина по отношению как к мужчине, так и к другой женщине. То была любовь не плоти, но духа, которая выражается не в самоутверждении, но в самоотречении. Горделивейшая из воительниц, Элевтера стала смиреннейшей из цариц, и один её вид радовал мою душу.
Признаюсь, в сердце моём ещё жила тоска по Дамону. Мне было стыдно за это чувство, ибо что есть плотская любовь, как не тщеславное желание нравиться и позорное стремление отдаться? Втайне я подумывала о том, чтобы произвести на свет ребёнка, но не было ли это намерение эгоистичным и мелким по сравнению с тем пламенем, в котором сгорала Элевтера во имя любви к тал Кирте?
