Всю ночь скифы расписывали осаждённым плачевную судьбу, которая ждёт их и их близких, пойманных в ловушку на острове. Что же до меня и моей спутницы, то нас, обезоружив, бросили в башенный каземат, откуда не выпускали даже по нужде. Похоже, с началом утренней битвы афиняне собирались перерезать нам глотки.
Когда я спросила, не могу ли передать весточку Дамону, караульный рассмеялся мне в лицо.
Но за час до рассвета Дамон явился сам, с водой и корочкой хлеба. Ему удалось убедить командиров в том, что мы не шпионы, а такие же жертвы хитрости Боргеса, как и афиняне. В конечном счёте нам вернули оружие и разрешили снова облачиться в доспехи. Сам Дамон был уже в латах. Он сообщил нам, что в течение ближайшего часа защитники предпримут свой рывок с холма.
Поведёт эллинов в бой сам Тесей. Дамон видел его и описал нам. Сломанная рука царя была заключена в лубок и привязана к груди ремешками из бычьей кожи, а полущит из обитого бронзой дуба приклепали к царскому нагруднику. Макушку, волосы с которой срезало секирой Элевтеры, забинтовали, но, как передал Дамон, помимо этой, у Тесея имелось ещё четыре десятка ран: перелом стопы, разрыв в паху, сломанная челюсть... Ночью, когда царь обходил людей, при его появлении вставали даже тяжелораненые. По словам Дамона выходило, что вооружатся и пойдут на прорыв все без исключения, даже увечные калеки. Кто сможет ковылять, будет ковылять, кому придётся ползти — поползёт. Мальчики и женщины надевали латы павших мужей и отцов, чтобы пойти в бой вместо них.
Нельзя было не восхищаться этими людьми. Будучи по происхождению и воспитанию не воинами, а ремесленниками или торговцами, они тем не менее демонстрировали удивительную стойкость и силу духа. Дамон поведал нам, что из цитадели удалось выбраться нескольким гонцам с просьбами о подмоге. В афинский лагерь на Ардетте послали шестерых, на Парнет — пятерых в надежде на то, что доберётся хотя бы один. Скороходы поспешили к Фивам и Истму, но прежде всего — к Марафону и Фалерону, где, вытащенные на берег, лежали рыбацкие лодки, предназначавшиеся для эвакуации. Теперь гонцам предстояло переправиться на этих судёнышках на ещё не захваченные противником острова Саламин и Эгину, дабы призвать помощь и оттуда.
Когда Дамон рассказывал нам всё это, в башне произошла смена караула. Начальником стражи оказался побывавший у нас в Амазонии Филипп, весёлый, беззаботный малый по прозвищу Услада Лона. Будучи, как всегда, бодр духом, он поведал, что кузнецам цитадели, до сих пор работавшим только с железом и бронзой, этой ночью довелось поработать с более благородным металлом. С золотом.
Как сообщил Филипп, Тесей переплавлял в слитки все имевшиеся в крепости украшения и вручал по слитку каждому гонцу. Всем, кто придёт на помощь, обещалась щедрая плата.
Впрочем, судя по тому, как переглянулся этот малый с Дамоном, ни тот, ни другой особых надежд на это не возлагали.
Потом мой возлюбленный повернулся к Барахлу и сказал, что сумеет вывести девчонку из города, даже если командование прикажет задержать посланницу, то есть меня. Мою юную помощницу это предложение возмутило: она наотрез отказалась расставаться со мной.
— Ну вот, ещё одна героиня, — проворчал Дамон.
Филипп разрешил нам выйти к парапету и взглянуть на поле грядущего боя, но из-за густого тумана рассмотреть ничего не удалось. Снизу доносился лишь гул огромного воинского стана, пробуждавшегося и вооружавшегося для битвы.
— Как думаешь, чем всё это кончится? — спросила я Дамона.
— Я предпочитаю об этом не думать, — ответил он.
— Надеюсь, ты умрёшь, — заявила ему Барахлошка с суровым презрением.
Дамон без малейшей обиды повернулся к ней, провёл ладонью по её кудрям и с грустной усмешкой сказал:
— Мне кажется, моя дорогая, что твоя надежда может сбыться в самое ближайшее время.
Афинские отряды собрались на вершине за два часа до рассвета. План состоял в том, чтобы атаковать всеми имеющимися в распоряжении силами — с намерением не отбить у противника какую-либо территорию или захватить новые позиции, но лишь, не считаясь с потерями, проложить себе путь сквозь вражеские ряды к проливу и Эвбее. О дальнейшем оставалось только гадать. Удастся ли нам хотя бы добраться до насыпи, не говоря уж о том, чтобы разрушить её? Не окажемся ли мы просто-напросто поглощёнными безбрежным вражеским морем? Такого рода вопросы возникали почти у каждого, хотя никто не решался задавать их вслух.
Воины, ёжившиеся в своих доспехах в предрассветной прохладе, готовились к грядущему испытанию, исходом которого должна была стать победа или гибель, не только для них самих или их жён и детей, но и для их города, их родины, их богов.
